Миражи
Шрифт:
– Ну, за мужа я ручаться не могу, – она многозначительно помолчала.
Хочет указать мне на мое место, подумал он.
– Но я рада, что к вам приехали погостить. Это что же – родственница?
– Не совсем.
Она вопросительно подняла бровь.
– Меня попросили приютить одну молодую женщину из Италии, взять, так сказать, под опеку.
– Понятно.
Она ждала, что Джон скажет еще что-нибудь, но никаких других пояснений не последовало. Разрешение принимать гостью было получено, Джону больше ничего и не нужно было.
– Коли так, я могу идти,
– О, конечно, Джон.
Он повернулся, чтобы идти.
– Кстати, а сколько лет вашей гостье? – спросила она, когда он был уже на пороге.
– На мой взгляд, лет семнадцать-восемнадцать.
– Она говорит по-английски?
– Да, с ней никаких хлопот не предвидится, она в совершенстве владеет английским.
– Хорошо. Благодарю вас, Джон.
– Рад служить, леди Маргарет.
Он поклонился и, прежде чем хозяйка успела задать еще какой-нибудь вопрос, быстро вышел из комнаты.
Джон направился прямо в кухню. Он был недоволен и собой, и леди Маргарет. Она никогда не была с ним откровенно грубой, но обязательно давала почувствовать свое превосходство, а это ужасно его раздражало, и чем дальше, тем больше. Надо было еще давно, когда она только появилась в усадьбе, поставить ее на место. Теперь-то поздно об этом думать – она крепко взяла в свои руки бразды правления, ему остается только подлаживаться под ее нрав. Джон не мог даже помыслить о том, чтобы поссориться с леди Маргарет – здесь, в Мотком-парке, была вся его жизнь. Поэтому приходилось молча глотать обиды, не обращать внимания на ее капризы и не огрызаться, чтобы не рисковать своим положением. И все-таки внутренний голос, который он изо всех сил пытался заглушить, не давал ему покоя, требуя не ронять достоинства.
Открывая дверь в свой флигель и почуяв теплый воздух кухни, Джон сразу испытал облегчение. Спеша поскорей увидеть обеих женщин, оставленных им несколько минут назад, он издали услышал девичий смех – этого ему не приходилось слышать уже очень давно. Еще с порога он встретился глазами с Дорой, чей взгляд так и искрился смехом.
– А вот и Джон! Иди-ка скорей, посмотри!
Дора приложила к краешку глаза аккуратно сложенный носовой платок и смахнула слезу. Ее круглое румяное лицо расплылось в улыбке, в глазах прыгали бесенята.
Джон, вытянув шею, посмотрел на пол и увидел на полу Франческу, которая стояла на коленях, держа в руке пояс от Дориного передника, а толстый, ленивый, старый черный котище охотился за ним, ловил его в воздухе, выпускал из лап и снова хватал. Его перекормленная тушка мягко плюхалась на пол. Он как-то чудно падал – сначала на живот, а потом уже лапами. Он играл, как маленький котенок, только весу в нем было как в целой паре обыкновенных кошек, а энергии вдвое меньше, чем у молодого кота. Женщины от души хохотали над его неловкими прыжками.
Джон тоже рассмеялся. Вид Франчески, которую хоть на время оставила ее печаль, наполнил его радостью. А ее веселый смех мигом развеял все сомнения и страхи. Впервые за много лет
И сознавать это было приятно.
Франческа бросила на него быстрый взгляд – и глаза ее загорелись яркой зеленью. Когда она смеялась, лицо ее преображалось: оно становилось мягче, черты его прояснялись, и она становилась обворожительной. Ее красоту трудно было бы описать словами. Джону вспомнилось, как он сразу узнал ее на пристани. Теперь ему стало понятно, почему. И это чувство тоже было приятным.
Он опять встретился глазами с Дорой. Как хорошо, что в нашу жизнь пришли молодость и смех – вот что сказал ему ее взгляд, и Джон улыбнулся в ответ. Что ж, она права, даже такой старый шотландский сухарь, как я, может это оценить, подумалось ему.
Некоторое время спустя, когда Франческу отправили в пустующую комнату распаковать вещи, Дора и Джон смогли потолковать по душам. Они по-дружески прожили бок о бок почти десять лет. Они были добрыми приятелями, но задушевности в их отношениях не было. Джон не привык откровенничать, держал свои эмоции при себе и не любил рассказывать о своих делах. Но теперь ему остро захотелось поговорить с Дорой. Джону казалось, что этот разговор поможет ему разобраться в том, что с ним сейчас происходит.
Дора заварила новую порцию чая, и Джон поведал ей об отце Анжело, о его добром отношении к тетке Джона и упованиях на то, что он, Джон, поможет «бедному дитяти».
– Видишь ли, Дора, – говорил Джон, – я скажу тебе как на духу. Я обо всем договорился с одним приятелем по полку и его женой, их звать Том и Грейс, насчет того, чтобы они взяли Франческу к себе в дом на пару месяцев, позаботились о ней, помогли найти работу. Том – человек очень добрый, душевный.
Джон допил свой чай, и Дора, не спрашивая, налила ему новую чашку.
– Я думал так: Ньюкасл – большой город. – Джон сделал большой глоток. – Недалеко от нас. Там ей будет хорошо. – Он сделал паузу. – Но когда я увидел ее, Дора, я сразу понял, что не смогу вот так просто от нее отделаться. Она казалась такой потерянной, такой одинокой, такой беззащитной. – Джон задумчиво замолчал. – Да, беззащитной, вот именно беззащитной. Этой девочке нужна помощь, решил я, в самом деле нужна. Вот, собственно, и все, пожалуй.
Дора кивнула, но не сказала ни слова. Она не знала, что сказать.
– Знаешь, Дора, когда она сходила с парома, то выглядела такой уверенной, головку держала высоко, спинку прямо. И улыбалась. Но когда она приблизилась, я увидел в ее глазах страх, просто физически его почувствовал. Страх и печаль. Они окутывают ее как облаком. И хочется прижать ее к себе и не отпускать, понимаешь? Чтобы развеять это злое облако.
Дора опустила глаза на свои натруженные красные руки, лежавшие на коленях. Надо же – это говорит тот самый скрытный Джон, от которого слова не добьешься! Хотя она подозревала, что на самом деле он человек добрый и чуткий, и даже странно, что за все эти годы он ни разу вот так не открыл ей свое сердце.