Мираж
Шрифт:
— Конечно, я была бы очень благодарна вам и всеми силами постаралась бы заслужить вашу доброту. Я многому училась и уже несколько лет веду хозяйство дедушки; может быть, я буду полезна и в вашем доме.
Лотарь быстро выпустил ее руку и встал.
— Полезна? Неужели вы думаете, что я хочу сделать из вас экономку? Дитя, вы не поняли меня.
Большие глаза девушки вопросительно и удивленно остановились на лице Зоннека. Она, действительно, не поняла и теперь не понимала его недовольного протеста, как раньше — его нежности. Зоннек видел, что должен
— Вы ошибаетесь, Эльза, — сказал он, подходя и кладя руку на спинку ее стула. — Вы видите во мне только старого друга, предлагающего вам приют в своем доме. Я хочу от вас совсем другого. Правда, вы, вероятно, не считаете возможным, чтобы человек, далеко уже немолодой, смел думать о счастье и любви и домогаться прелестной юной девушки, едва вступающей в жизнь. Это глупо, я знаю. Целую зиму я боролся с собой, раздумывая, возвращаться ли мне в Кронсберг и встречаться ли опять с вами; но любовь оказалась сильнее рассудка. Пусть будет, что будет, я хочу выйти из неизвестности.
Эльза поняла, наконец, о чем шла речь, и невольно испуганно отодвинулась. Лотарь заметил это; его рука медленно соскользнула со спинки стула, и он отошел говоря:
— Не продолжать? Скажите только слово, и я уйду…
— Нет, нет! Я только… я не хотела обидеть вас, право, не хотела!
Она, как дитя, просила прощения, Зоннек печально улыбнулся.
— Обидеть? Тем, что вы испугались, когда седой старик заговорил с вами о любви? Мне следовало раньше подумать о ней, но в те годы, когда молодежь мечтает и влюбляется, я уехал из Европы и вел жизнь, не дававшую мне возможности подумать о семейном счастье. Половину человеческой жизни я рыскал по дальним странам, на это ушли мои весна и лето, и я остался без любви и счастья. Теперь, когда в моей жизни наступила осень, они, наконец, встают предо мной, но слишком поздно. Правда, поздно, Эльза? Это ты должна мне сказать. Я все-таки задаю этот вопрос тебе, моей судьбе! Хочешь ли ты быть моей женой, моей любимой, обожаемой женой? Скажи. Моя судьба в твоих руках.
Это не было бурное, страстное предложение, но каждое слово дышало безграничной нежностью и любовью. Эльза слушала с удивлением и недоверием; ей казалось невозможным, чтобы этот человек, который так высоко стоял в ее глазах и на которого она смотрела не иначе как с робким почтением, любил ее и желал сделать своей женой. Когда он замолчал, она все еще сидела, сложив руки на коленях, и не шевелилась.
— Тебе нечего сказать мне? — наконец спросил он с волнением. — Говори! Если ты скажешь «нет», я перенесу, только не оставляй меня в неизвестности.
Эльза подняла глаза и секунду смотрела на Зоннека, потом протянула руку и молча положила ее в его руку.
— Это значит «да»? — спросил он с пробуждающейся надеждой.
— Да, — сказала девушка спокойно и просто.
Лицо Лотаря просветлело; в нем сверкнул луч бесконечного счастья. Он привлек к себе свою молоденькую невесту и осыпал ее ласками, которые казались сном девушке, выросшей одиноко, без любви. Она в первый раз заметила, что эти
— Моя Эльза! — тихо, дрожащим от глубокого волнения голосом сказал Зоннек. — Благодарю тебя за это «да»! Ты не подозреваешь, какое это для меня счастье!
Профессор углубился в свою рукопись и забыл за работой обо всем на свете, когда в его кабинет вошел Зоннек под руку с невестой и подвел ее к деду.
— Вы только что говорили, профессор, что с полным доверием отдадите в мои руки судьбу Эльзы, — сказал он. — Я ловлю вас на слове и прошу благословить нас.
Гельмрейх вскочил и уставился на стоящую перед ним пару, не веря собственным глазам и ушам.
— Лотарь, мне кажется, вы с ума сошли! — бесцеремонно воскликнул он.
— Вы хотите сказать, что между нами большая разница в возрасте? — спокойно спросил Лотарь. — Я хорошо знаю это, но это касается только моей Эльзы, а она согласилась. Мы ждем теперь вашего согласия, в котором вы, вероятно, нам не откажете.
Профессор убедился, наконец, что это — не шутка, и удивительно быстро вошел в положение, сообразив, что для него такой оборот в высшей степени желателен.
— Вы хотите жениться на Эльзе? — спросил он. — Что же, в сущности, это не так уж нелепо, как может показаться с первого взгляда. Если вы собираетесь обзавестись собственным домом, то, конечно, вам нужна хозяйка. С экономками трудно ладить, я знаю это по опыту, а Эльза кое-что смыслит в хозяйстве. Вы совершенно правы, Лотарь, мне же очень кстати пристроить таким образом девочку. Я согласен.
Очевидно, старик смотрел на дело с практической точки зрения и был уверен, что и у Зоннека не было иных соображений. Эльза, казалось, не чувствовала невероятной бессердечности слов деда, но тем сильнее задели они Лотаря. Он нахмурился.
— Ваша внучка ожидает поздравлений от дедушки, — проговорил он тоном, заставившим Гельмрейха догадаться, что в таком экстраординарном случае от него требуется что-то особенное.
— Пойди сюда, Эльза, — сказал он. — Ты знаешь, я невысокого мнения о людях вообще, но этот человек, твой будущий муж — один из лучших, один из тех немногих, с которыми еще можно жить. Ты должна гордиться тем, что он выбрал тебя, и я надеюсь, что ты сумеешь отблагодарить его и строго исполнишь свой долг.
Если в его речи и был оттенок теплоты, то только в той части, которая касалась Зоннека; для внучки у профессора не нашлось ничего, кроме напоминания о ее будущих обязанностях. Она ни слова не сказала в ответ, подошла к деду и получила от него поцелуй в лоб, первый за все годы. Потом она обернулась к Зоннеку, и он обнял ее, точно хотел защитить от черствого старика, озлобленного жизнью до такой степени, что он не чувствовал любви даже к единственному ребенку своей дочери. Серые глаза Лотаря с бесконечной нежностью заглянули в ее глаза, но Эльза еще не научилась понимать этот язык.