Мираж

Рынкевич Владимир Петрович

13 августа, как уже не раз бывало, они задержались с приятелями-рыбаками после торговли и засели сначала в кабаке, а потом, когда заведение закрыли, расположились в садике на привычном месте, где иной раз можно и переночевать. Потребовалась дополнительная бутылка, Курочкин сказал: «Я знаю, где», и...

Он должен был бы уже вернуться, а услышались не его одинокие шаги, а дружный и грозный топот копыт. 13 августа новый губернатор производил ночной объезд Новороссийска. С ним на площадь выехали ещё человек 15. Из садика все мгновенно исчезли, Вожакин успел заползти в яму за мусорными

ящиками.

Курочкина схватили на площади пьяного, с бутылкой, без документов. Рванули рубаху — тельняшка. Поставили в ряд к другим. Кутепов лично обошёл всех, взглянул на каждого и для каждого одно слово: «Повесить».

Когда на другой день Курочкина хоронили на рыбацком кладбище, Вожакин кричал:

— Прощай, Степа! Морской клятвой клянусь: отомщу за тебя! Не жить гаду Кутепову!..

Кроме казней, новый губернатор назначил в губернаторском доме регулярные часы приёма чиновников и населения.

В один из первых дней на приём явился поручик Макаров. Полковник помнил в лицо только сослуживцев или врагов, если они оказывались близко — в бою или в плену. Ничем не примечательного, кроме светлых волос и хитрого прячущегося взгляда, юного поручика, когда-то случайно оказавшегося соседом в опасном поезде, Кутепов не узнал. Поручик, наверное, того и добивался. С серьёзным не по летам лицом подал документ, удостоверяющий, что предъявитель сего, поручик 1-го офицерского стрелкового полка П. В. Макаров, есть адъютант командира 3-й дивизии Добровольческой армии генерала Май-Маевского. Пытался объясняться о своём деле серьёзно и многословно: о Нехватке оружия, о кознях немцев, о коварстве красных...

— Поручик, давайте бумагу, — перебил его полковник. — Там, по-видимому, всё изложено достаточно подробно и, наверное, короче.

— А я ещё короче, — вдруг заговорщически понизил голос Макаров. — Мы тайным образом через румын продаём наш уголь англичанам, а взамен получаем оружие и боеприпасы. Вот на этой сделке — 100 пулемётов с тремя боекомплектами. Надо лишь дать разрешение выйти на румынской шхуне из Новороссийска.

— Давайте бумагу. Где подпись командира дивизии? Ага, здесь, — произнёс полковник и написал резолюцию: «Капитану Соболю! Прошу срочно оформить разрешение. Кутепов».

Вошла следующая посетительница.

Вошла навсегда.

— Это вы, Александр Павлович?

Ему показалось, что голубые с прожилками глаза её наполнились слезами нежданной радости. Выяснилось, что она отправила свои вещи из Риги сюда со шведским пароходом, через несколько дней он прибудет, и надо оформить...

Дверь осторожно открылась, и в комнату решительно вошёл капитан Соболь, за ним пытался проскочить поручик Макаров. Своим разрешалось входить запросто, но теперь полковник нахмурился и сказал, что очень занят.

— Вы подождите там, — резко отстранил Соболь поручика, но сам всё же прошёл к столу, высоко держа документ, на котором Кутепов только что поставил резолюцию.

— Александр Павлович! — воскликнул Соболь, затем, нагнувшись над столом, сказал, понизив голос, — это афера. Они просто торгуют нашим донецким углем и прибыль берут себе.

— Господин капитан, вы видели мою подпись?

— Так

точно, поэтому я и...

— Видели подпись генерала Май-Маевского? Так. Я однажды напоминал вам правила поведения офицера, заподозрившего другого офицера в бесчестии. Идите.

В одну из очередных встреч с Лидией Давыдовной, в горячий безветренный день, Кутепов пригласил её на автомобильную прогулку по степным дорогам вдоль моря.

— Там стреляли, говорят, топили какие-то корабли, — показывала она на торчащие из воды верхушки мачт, — но есть чистые, тихие места, где сохранились пляжи и можно купаться. Моя подруга, вернее, она у нас давно служила, ещё когда папа был жив, показала мне такой пляж. Это здесь недалеко.

— Но... Купаться... Так неожиданно... Костюмы...

— Оставим здесь машину с шофёром, а сами пойдём за тот кустарник.

— Однако...

— Александр Павлович, у нас в Прибалтике мужчины и женщины, хорошо знакомые, всегда купаются обнажёнными. Ведь мы же хорошо знакомы? Вы же не станете стыдиться своих священных ран, полученных в сражениях?..

Шла долгая тяжба с командиром немецкого миноносца, пытавшегося вывезти из порта на русском наливном судне керосин. Здесь Соболь был прав. Разрешать этого нельзя. Никаких отношений с немцами. Полковник приказал поставить на набережной орудие и, в случае попытки вывести судно, открыть огонь. Вечером, когда Лидия ждала его в гостинице, вдруг опять явился командир миноносца, а с ним... поручик Макаров. Полковник вызвал Соболя и дал пять минут на вопросы. Макаров, тяжело вздыхая, как человек, нечаянно попавший в неприятное положение, объяснил, нахмурясь и ни на кого не глядя, что по случайности оказался свидетелем покупки немцами керосина, так что вот...

— Моё решение, — сказал Кутепов, опершись ладонями на стол, будто уже поднимаясь. — Одну треть груза отдать немцам, две трети — оставить городу, судно вернуть русскому владельцу, никаких дальнейших переговоров с немецкой стороной не вести.

Никто не возразил. Прощаясь с поручиком, Кутепов взглянул на него с некоторым вопросом.

Потом гуляли с Лидой по набережной. Цвели прибрежные сады, и в безветрии можно было различить запахи роз и душно-сладкой бирючины. Рожок молодого месяца царапался о вершину горы, и в безоблачном небе над морем звёзды виделись ясно и отчётливо. Остановились у парапета. Охрана застыла шагах в двадцати. Лидия стояла рядом, прижавшись мягким плечом, и он показал ей поднявшуюся невысоко над горизонтом красноватую звезду.

— Это — Антарес, — сказал он. — Эту звезду видно только на юге. Офицерам надо уметь ориентироваться по звёздам, находясь в любом месте.

— Мне говорили, что это звезда мира и счастья.

— Пусть она будет звездой нашей победы. В 1919 году мы победим, и я повезу тебя в Москву.

Лёгкий прибой разбивался о скалы набережной. После каждого хлёсткого грохота волны слышалась дробь гальки, бьющей злой россыпью о бетон, нашёптывающей берегу какие-то морские тайны.

Они продолжили прогулку, тропинка вела вглубь садов, к степной окраине, и вдруг дальний-дальний, едва слышный, может быть, даже почудившийся голос: