Мир всем
Шрифт:
— Ой, Антонина Сергеевна, вы к нам, что ли?
— К вам.
Он округлил глаза:
— А бати дома нет, только мама.
— Значит, я поговорю с мамой. Проводи меня.
Ссутулив плечи, Саша неохотно пошёл впереди, загребая снег носками валенок. На крыльце остановился и тревожно спросил:
— Я что, плохо себя вёл?
— Нет. Я обхожу всех учеников, чтобы познакомиться с родителями и узнать, как вы им помогаете.
Саша повеселел:
— Я хорошо помогаю. Мы с батей вчера мясо вялили. — Он вдруг запнулся. — Ой, батя не велел никому рассказывать.
— Я точно не шпион, — сказала я, и он с облегчением выдохнул, выдыхая изо рта облачко пара.
Сашина мама жарила на плите оладьи. Стопка оладий возвышалась посреди стола рядом с банкой сметаны. Помимо воли в мыслях промелькнул вопрос, откуда у Амосовых дефицитная мука в таких количествах, что из неё пекут оладьи на ужин, когда большинство хозяек праздничный пирог из манки разводят. При виде меня Сашина мать метнулась к столу, прикрыть оладьи, но вовремя сообразила, что уже поздно, и замерла, держа руки с полотенцем на весу. Я постаралась сделать вид, что ничего не заметила. В конце концов, я не участковый инспектор и не уполномоченный по борьбе со спекуляцией. Кроме того, достаток Амосовых может оказаться совершенно законным.
В ответ на вопрос, застывший в глазах Амосовой, я улыбнулась:
— Здравствуйте, я Сашина учительница, Антонина Сергеевна. Я работаю в Колпино недавно, поэтому хожу знакомиться с родителями учеников.
— А-а-а, — протянула Амосова и засуетилась. — Садитесь, пожалуйста. Угощайтесь.
А я тут стряпню затеяла, мне мучки из деревни прислали, вот и решила своих побаловать. — Она тараторила без перерыва, перебегая взглядом с одного предмета на другой, лихорадочно определяя, что ещё необходимо припрятать от чужих глаз.
От тепла печи и от запаха оладий у меня закружилась голова. Чтобы собраться, я отогнала от себя мысли о еде и посмотрела на Сашу. Схватив оладушку, он запихал её себе в рот и сидел едва дыша.
Я обратилась к Амосовой:
— Хотела у вас спросить, вы контролируете выполнение домашнего задания у Саши? Рассказывает ли он вам про школу?
— Рассказывает? А зачем? — искренне удивилась Амосова. — Пусть учится как умеет. Мы его в учёные не прочим. Учёные-то, вон они, в рваных чулках бегают да деньги до получки занимают. (Я тоже сидела в рваных чулках, правда, тщательно заштопанных на пятках.) А честный труженик всегда себе копейку заработает. Вот наш папка — работает мясником в магазине — и семью обеспечивает. А учился бы в каком-нибудь институте, и сидели бы мы с пустыми карманами. Так что нашему Сашку учёба ни к чему, хорошего мясника из него и отец сделает! — Выпалив тираду, Амосова выпрямилась и сурово бросила: — Думаете легко правильный разруб сделать? Этому в институтах не учат.
Слово «институт» в её устах сочилось презрением. Я поняла, что единомышленника здесь не найду, и встала:
— До свидания. Пойду дальше. И всё-таки постарайтесь проследить, чтоб Саша не забывал делать уроки. Мясник уважаемая профессия, но аттестат об окончании средней школы дают по результатам экзаменов, а не по результатам разруба туши.
— Конечно, всенепременно! —
Меня словно хлестнули тряпкой по лицу. Я вспыхнула:
— Спасибо за предложение, но я ставлю оценки за учёбу.
Мне хотелось как можно скорее вырваться на улицу из этой блинно-мясной сытости, и я продолжала вести в мыслях диалог с Амосовой, пока не дошагала до небольшого то ли домика, то ли сарайчика, где жил Серёжа Колокольцев.
— Манька, Манька, куда побежала босиком?! Поймаю — веником надеру.
— А не поймаешь! Не поймаешь! — рассыпались за шатким заборчиком озорные детские крики.
Заглянув во двор, я увидела, что по снегу носится босая девчушка лет пяти. С красными как яблоки щеками она быстро юркнула в приоткрытую калитку и уткнулась мне в колени. Я подхватила её на руки.
— Ты кто такая?
Подоспевший Серёжа Колокольцев искоса глянул на девчушку, и его лицо приобрело замкнутое выражение:
— Это моя сестрёнка Манька. Никакого нет с ней сладу, — он вздохнул, — придётся пороть.
Судя по всему, наказания Манька не боялась, потому что немедленно скорчила рожицу и показала брату язык.
Я перевела взгляд на Серёжу и с ужасом увидела, что он тоже стоит босиком. Перехватив мой взгляд, он покраснел и повернул к дому, оставляя на снегу вдавленные следы пяток. С Манькой на руках я пошла позади. Коридора в доме-сарайчике не было, и дверь открылась сразу в комнату с круглой печкой- буржуйкой из железной бочки. Щелястый пол прикрывал пёстрый домотканый коврик, истёртый от долгого употребления. Из мебели в комнате стоял стол с двумя лавками и в углу на полу лежал полосатый тюфяк, набитый сеном, почти такой же, на каком спала я.
— Серёжа, почему вы все без обуви?
— А в ботинках Лёнька пошёл гулять, — из-за занавески, перегораживающей комнату, выглянула растрёпанная девочка-подросток лет тринадцати. — Сегодня его очередь ботинки носить.
Я растерялась:
— У вас что, одни ботинки на всех?
— Почему одни? — удивилась девочка. — У нас ещё резиновые сапоги есть, я в них в школу хожу. Только я сапоги никому не даю, а то порвут. — Она закатила глаза к потолку. — Мальчишкам ничего нельзя доверить. — Наклонив голову к плечу, она осмотрела меня с ног до головы: — Вы к маме пришли?
— Я пришла к Серёже, он мой ученик.
— А-а, — понятливо протянула девочка, — моя учительница тоже к нам приходила. Ругала, что я учусь плохо.
— А ты учишься плохо?
Девочка глубоко вздохнула:
— Мне бы семилетку скорее дотянуть да на завод пойти работать. Там и карточки рабочие, и талоны на мануфактуру дают, — она кивнула головой в сторону притихшей Маньки, — да и мальцов поднимать надо. Маме одной с такой оравой не справиться.
Я посмотрела на Серёжу. Насупившись, он стоял около стола и делал вид, что разглядывает керосиновую лампу.