Мир всем вам
Шрифт:
— Эх… — совсем я падаю духом. — Старая-старая сказка… И мой Бог твердил тоже самое. Да вот ушел в отпуск. И, наверное, будет уволен… Чтоб верить в Бога, нужны потрясения. А у меня их нет, — вскрываю я причину безбожия.
— А, может, ты выбрал не того Бога? — еще пытается помочь мне Баллу.
— Видал я этих богов… — объявляю я равнодушно. — Нет никакого Бога. А, если и был, то умер и не воскрес. Ничего нет. Это лишь слабость людей — верить в богов. Им просто нужно в кого-то верить.
— В кого же верить, кроме богов? — спрашивает Баллу. — В
— В себя, — говорю я. — В себя, — повторяю я снова, и опускаю свой взгляд. — А в себя, — горько добавляю я, — верить не получается…
…Макар. Мы встретились в Дагестане. В таких дремучих краях, "куда я даже телят не гонял!" — часто смеялся мой друг. Маленький, скромный и тихий, он имел в себе какую-то твердую жилу и мгновенно вставал на дыбы, если кто-то пытался им пренебречь. Мы быстро разглядели друг друга и часто рядом ставили котелки. Но судьба перетасовала нам карты, и отправила в разные блиндажи. Как жил он в своём, я не слышал, а о себе давно рассказал.
В середине похода Макар отпросился в отпуск и, не просто на удивление, а на потрясение всем вернулся обратно. Да него так никто не чудил! Если кому-то хоть на минуту удавалось вернуться в часть, он без промедления рвал там контракт. А этот вернулся. "С ума сошел?" — подходили к нему. "Нет. — Тихо улыбался он. — Там вообще нечего делать…" Он был первый "невозвращенец" из всех. И его никто не понял тогда. Потому что мы еще бредили домом. Еще не знали, не слышали ни про какой "чеченский синдром".
С Макаром я больше не виделся. Через год получил от него приглашение на свадьбу, да никуда не поехал. А еще через два узнал, что распалась его семья. Загуляла жена, и муж решил проблему привычным и единственно верным способом. Он совершил убийство. С особой жестокостью. Зачем-то отрезав голову ухажеру.
Макар получил несколько лет и, может, сидит до сих пор. А мы, кто слышал об этой истории, так и не поняли его поступка. "Всех любовников не перебьешь, — говорили мы. — Жену надо было валить".
…Рикошет. Один из многих героев "Ночного патруля". Он еще недолго гулял по Грозному после нашей разлуки. Недолго пил водку и потрясал окружающих своей храбростью и безумием. Шлялся по ночному городу, пристреливая оружие по лампам на фонарных столбах, дрался с кадыровцами и еще не всегда получал по зубам. Человек — катастрофа. Оторви да выбрось. А в работе всегда первый среди остальных. А в бою никогда не покажет спины, никогда не оставит товарища.
Рикошет подорвался на фугасе в мае 2005-го. Отделался тяжелой контузией. Но на этом кончилась его служба в Чечне. Рикошета словно собаку вышвырнули из отдела. Лежачего увезли на блокпост к землякам из русского ОМОНа. Отправили вдогонку деньги и документы: отслужил.
Сейчас каждую весну он лежит в госпитале. Никак не проходят головные боли, никуда не девается из конечностей дрожь. Да, в душе он ничуть не изменился. Такой же сумасброд и оптимист.
— Можно
— А когда кончится твоя радость?
— Тогда и помру. Самый срок мне.
…Мурат. Он был следующим после Рикошета. Его расстреляли в Грозном в мае 2006-го. Боевик в упор разрядил по милиционерам пистолет Стечкина. Первый, охранник Македонского Саши, — намертво, второй, Мурат, — тяжело раненый в ноги и в голову. Мурат валялся в московских госпиталях, выкарабкался, вернулся домой, дотянул до пенсии и распрощался с милицией. За то неудачное путешествие к Богу, на него оформляли толи медаль, толи орден, да так ничего и не дали.
Помню нашу первую встречу: Мурат, строгий и недоверчивый, подбирая каждое слово, курит на лестнице общежития. И слишком уверенно держится для новичка. "Темная личность…" — решил я тогда. А Мурат еще два года назад оттоптал годовой контракт в нашем отделе. И знал себе цену.
Когда я собирался домой, эта "темная личность" первой подошла ко мне и, махнув в сторону Ингушетии, дала зеленый свет на провоз багажа — двух камуфляжных сумок с одним полудурком в довесок:
— Любому, кто вдруг подойдет, можешь сказать: "Мурат еще жив. А до Назрани из Грозного пешком дошагает".
Но через Ингушетию я тогда не поехал. А через несколько лет случайно нашел в Интернете его фотографию — всё тот же серьезный, угрюмый и нелюдимый Мурат. "Темная личность…" — шепнула мне память из Грозного. А под фотографией подпись: "Братья! Помню всех!" И захотелось сгрести его в охапку и прижать к сердцу.
— Кем ты сейчас, Мурат?
— Уволился я из милиции. Дома сижу. На пенсии.
— Пригодился тебе Грозный?
— А для чего может пригодиться дыра в голове? Для ветра?.. Не пригодился мне Грозный. А прожить без него было нельзя.
…Макарон, Лубоха, Шарик, Астап, Майдан, Майманак, Белый, Дрюня, Зеленый, Дозор, Плюс, Пророк, Родион, Тамерлан, Бешеный, Альф, Кактус, Вадим, Иван Грозный, Лобеныч, Марат… Не хватит листов для этих имен. И я не знаю, что с ними стало, чтобы про всех рассказать. Мы были живы лет десять назад, а теперь можно на любого поставить пари и запросто проиграть.
Ребята, где вы сейчас? Стоите ли против Чечни или давно упали? К каким берегам увели вы свои корабли, на каких кладбищах бросили якоря?
Нам бы собраться вместе и, если не у амбразуры, то хоть за столом. Помните, как мы мечтали надеть береты и ордена, и пройти в них по улице? Не для бахвальства, не на зависть другим. Для того, чтобы, наконец, сравнить мир и войну. Чтобы почувствовать, как это — ходить прямо с поднятой головой. Как это — дышать воздухом, а не дымом. Макать губы в вино, а не в кровь. Для того, чтобы понять, что мы отстояли.
Мечтали надеть береты и пройти в них по улице… Прямо, с поднятой головой… Да как-то не так выходило на деле. Словно чего-то в нас не хватало, чтоб без стеснения их надевать.