Мир сотворенный
Шрифт:
— Восемь.
— Положи-ка их сюда.
Положил Лёринц сверток и посмотрел на лежащую хозяйку.
— Булочник велел вам поздравление передать.
— Булочник?
— Ну да.
И оба не знали, как этот разговор о булочнике продолжить. Хозяйка посмотрела на картинку над кроватью, изображавшую мальчика с крылышками, который как раз собирался пустить стрелу. Лёринц вместо швырянья булками еще минуту-другую поговорил о булочнике, даже похвалил его и пошел в мастерскую.
— «Невесту» продолжаем? — спросил он.
— Ее самую, — ответил хозяин.
У
То бишь продолжали «невесту».
Мастер работал великолепно, с настроением, да и Лёринц споро расходовал свою наждачную бумагу. А после завтрака в мастерской такой шум стоял от работы, что казалось, самое время, пыхтя, едва поспевает за ними. Постепенно пол застелила стружка, она завивалась, и потягивалась, и шуршала; мастерская словно наполнилась таинственными, нежными зверьками. В их младенческих складочках собирались опилки, будто ветер напорошил мелкого снежку.
И вдруг дверь мастерской открывается и является в мастерскую тот парень, что повстречался Лёринцу утром. Видно, не только милой своей он купил подарочек, но и себя не позабыл, потому что глаза у него сильно блестели, а лицо пылало. Он подошел к мастеру, пожал ему руку, назвал свое имя и говорит:
— Я к этому пареньку пришел.
Он и Лёринцу руку пожал и обнял так, будто давненько с ним не видался.
— Тебя матушка ждет!
— Меня?
— Сын ты ей или нет, ведь вечером сочельник.
Оба посмотрели на мастера, который закуривал сигарету.
— Хочешь, вместе поедем, — предложил парень.
— И господина мастера с собой возьмем, — робко предложил Лёринц.
Снова наступила тишина, столяр сделал затяжку.
— Есть тут одна маленькая закавыка.
— Маленькая?
— Небольшая. На рождество уезжаем мы, а не Лёрищ, — продолжал мастер. — Мы в соседний город едем, к теще, а здесь кому-нибудь нужно остаться.
Парень хмыкнул, потом посмотрел на Лёринца и сказал мастеру:
— И такие люди, что ли, бывают?
— Какие?
— А такие, что в праздник согласия в гости к теще ездят.
В словах его были и укоризна, и правда, потому что дружба сразу кончилась. Мастер невесело стряхнул пепел на верх печурки, Лёринц пнул ногой стружку, а парень надел шапку.
Так и ушел он несолоно хлебавши.
Лёринц с мастером молча принялись за работу. Продолжали «невесту», но видно было, что для них медовый месяц уже миновал.
Оба почувствовали облегчение, почти благодать, когда чуть позже в мастерскую вошла хозяйка. Она была свежа и душиста, немудрено, что и булочнику хотелось такие же булочки печь.
— Пора ехать, Шаму! — сказала она мужу.
Лёринц посмотрел на нее и спросил:
— Поэтому нужно было так много булок?
— Да, на дорогу, — ответила хозяйка.
Мастер бросил работу, стряхнул с себя пыль и вышел с женою в другую комнату. Лёринц посмотрел им вслед и подумал, что, наверно, не
Потом вошла хозяйка, поставила на пол корзину и сказала:
— Это тебе на праздник, а мы на третий день вернемся.
Когда они уезжали, заглянул к нему и мастер.
— Ничего, на пасху домой поедешь.
И было это Лёринцу обиднее всего. На пасху! Уж лучше бы так и сказал, что подмастерье не лучше собаки или что Амалия тоже не ему прелести свои приготовила. Только бы про пасху не вспоминал.
Когда она еще будет, пасха!
Он готов был тут же швырнуть этой корзиной в мастера, чтобы и ее забрал теще. Но сдержался и только сказал:
— Для кого Иисус не родился, для того и не воскреснет.
Хозяева ушли.
Наверху корзины лежала бумажка с надписью: «Счастливого рождества». «Ну, — подумал Лёринц, — все же женщина есть женщина, хочет мужчине угодить, хотя бы и маленькому!» Правда, за поздравление от булочника она даже спасибо не сказала, а и сказала бы, все равно напрасно, потому что булочник никогда бы об этом не узнал… А что еще она положила в корзину? Ух ты! Мясо, да как красиво зажаренное. И колбаса. Изрядно обрезанная рулька ветчины, рулет, ореховый и маковый. И бутылочка вина в придачу.
Славная женщина…
Не исключено, что он все же проживет здесь положенные три года.
Он тут же отпил из бутылки.
Вино было хорошее, даже один глоток подействовал бодряще. Лёринц стал прохаживаться по мастерской, мысль его заработала живее. Во время прогулки он отправил к стене два стула, сделанные для Амалии, да и остальная мебель постепенно убралась с дороги. Стружка хрустела у него под ногами, словно жаловалась и плакала под гнетом столь великой власти. Ему пришла на ум хозяйка, а с нею и булочник. А что, если пойти сейчас к нему и сказать, чтобы не смел больше жене хозяина поздравлений передавать! Амалия тоже ничего, кабы можно было ее сюда зазвать готовую мебель посмотреть.
Он снова потянул из бутылки.
Через минуту он уже забыл и о хозяйке, и об Амалии. Хотелось чего-то другого, но чего, он не знал. Он подошел к окну и посмотрел на белый свет. Там сновали люди, телеги, и погода была совсем такая, какая бывает только в этот день: воздух весел и чист, отчаянно искрится и сверкает снег.
«Все же самое великое дело — сотворить мир…» — подумал Лёринц.
Он пришел в страшное возбуждение от того, какое это великое дело. Сердце забилось сильно-сильно, мысли сверкали, как искры. Он и сам не знал, сколько простоял так, и увидел вдруг деревенского мужика, идущего из города за руку с маленьким сыном, веселым и шаловливым малышом лет пяти, не больше. Только одежда на нем была как у взрослого: сапоги, чулки, суконная куртка и баранья шапка.