Мир Нуль-А
Шрифт:
Госсейн задумчиво посмотрел на нее. Потом протянул руку и дотронулся до детектора лжи.
– Она говорит правду, – последовал ответ.
Он вновь повернулся к Амелии Прескотт.
– Вы ведь не сомневаетесь, что меня поймают? – спросил он се. – Я правильно вас понял?
– Конечно. – Лицо се оставалось бесстрастным. – На нашей планете не существует полиции, нет преступлений. И если изредка появляется необходимость в расследовании, оно ведется настолько быстро, что вы вряд ли мне поверите. Впрочем, вам очень скоро представится возможность убедиться в этом на собственном опыте, так что не забудьте
Госсейн, который только о том и думал, чтобы связаться с представителями власти на Венере, промолчал. Его обуревали сомнения. С одной стороны, он хотел немедленно покинуть госпиталь и очутиться в относительной безопасности гигантского леса. Но полная неосведомленность Амелии Прескотт не давала ему покоя.
Она была невинна. И совершенно определенно не имела отношения к заговорщикам.
С другой стороны, молчание ее мужа трудно было объяснить. Внезапно Госсейн почувствовал, что бледнеет. До сих пор ему и в голову не приходило, что его могли узнать. Прескотт отсутствовал во дворце Машины, когда Госсейна взяли в плен. Но ведь ему могла показать фотографии.
Это меняло дело. С самого начал он решил, что не скажет о себе ни единого слова. Но если Прескотт все знал, такое поведение покажется ему подозрительным, а если нет – назваться Гилбертом Госсейном было верхом глупости.
Он встал, раздираемый противоречивыми чувствами. Неожиданно он понял, что не в состоянии уйти, ничего не рассказав Амелии Прескотт. Если с ним что-нибудь произойдет, она, по крайней мере, предупредит жителей Венеры. Правда, он подвергал ее жизнь опасности, но у него созрел план действий. В конце концов, ей виднее, достоин ли Джон Прескотт доверия.
Госсейн присел на краешек кровати. Приняв определенное решение, он успокоился, почувствовав уверенность в своих силах. Бесстрастным голосом он обратился к ним обоим, хотя его интересовала лишь Амелия. Примерно через минуту Прескотт перекатился на бок и внимательно посмотрел на него. Госсейн сделал вид, что ничего не заметил.
Через двадцать минут он умолк. В ярком свете, лившемся из окна, глаза Прескотта блестели.
– Надеюсь, вы понимаете, – заявил он, как бы нарушив данный им обет молчания, – что в вашем рассказе присутствует один, но весьма существенный изъян.
– Мой рассказ, – ответил Госсейн, делая вид, что не видит ничего необычного в том, что Прескотт наконец заговорил, – чистая правда, от начала и до конца. Любой детектор лжи подтвердит каждое мое слово. Если, конечно… – Он замолчал и невесело улыбнулся.
– Да? – оживился Прескотт. – Продолжайте.
– Если мои воспоминания не подобны прежним, когда я не сомневался, что женат на Патриции Харди и не могу перенести горечи утраты после ее смерти. – Он резко переменил тему разговора: – О каком изъяне вы говорите?
Ответ последовал незамедлительно, и ясность мысли Прескотта говорила о том, что он обладает полным контролем над таламусом своего мозга.
– Вы идентифицируете себя с покойным Госсейном. Вы ясно помните момент смерти, разрывающие тело пули, энергетический луч лазера. Подумайте хорошенько. А теперь вспомните основное кредо нуль-А, которое гласит, что во Вселенной не может существовать двух идентичных предметов.
Госсейн
Еще в глубокой древности любой студент философского факультета знал, что два одинаковых кресла отличаются друг от друга миллионами мельчайших деталей, которые невозможно различить невооруженным глазом. В человеческом мозгу количество всевозможных путей прохождения одного нервного импульса составляло десять в степени двадцать семь тысяч. Причудливые модели памяти, сложившиеся в результате жизненного опыта, невозможно было повторить искусственно даже с малой степенью точности. С аксиомами не спорят, а история неуловимо доказывала, что не существует на свете двух одинаковых животных, снежинок, камней или атомов.
Вне всякого сомнения, Прескотт попал в самую точку. Но от фактов нельзя было просто отмахнуться, они требовали тщательных исследований, бесконечных проверок.
Прескотт наблюдал за ним, чуть прищурившись.
– Надеюсь, вы не забыли, – сказал он, – что в комнате находится детектор лжи.
Госсейн посмотрел на него, как кролик на удава. Стояла ничем не нарушаемая тишина, но пульс в его висках бился, как раненая птица. У него закружилась голова, помутилось зрение, на лбу выступили крупные капли пота.
– Интересно будет узнать, – неумолимо продолжал Прескотт, – существовало второе тело на самом деле или нет.
– Да, – с трудом выдавил из себя Госсейн. – Интересно.
Теперь он уже и сам не верил тому, что с ним произошло, и не хотел ничего выяснять, хотя давно понял, что избежать проверки не удастся. Госсейн повернулся к детектору лжи. Положив руку на металлические контакты, он произнес:
– Ты слышал все, что здесь говорилось. Твое мнение?
– Подтвердить или опровергнуть ваши слова не представляется возможным. У вас суждение основано на человеческом восприятии. У вас – память Гилберта Госсейна I, включая и сцену убийства, настолько реальную, что я не могу утверждать, что вы не умерли. В вашем мозгу по-прежнему не содержится информации, позволяющей определить, кто вы такой на самом деле.
Надо было что-то решать. Госсейн наклонился, развязал женщине ноги и помог ей встать.
– Мы уйдем вместе, – пояснил он. – Примерно через милю я вас отпущу, и вы сможете вернуться и освободить мужа.
В этом и заключался его план. Он хотел остаться с ней наедине и подробно передать слова Патриции Харди – конечно, не называя ее имени – о заговоре и Прескотте, а дальше пусть решает сама.
Он рассказал все без утайки, пока они шла последние четверть мили, потом развязал ей руки. Она так долго молчала, что он добавил: