Минский

Айхенвальд Юлий Исаевич

Он, значит, сам отсрочивал красоту, а это – великий грех и великое безумие: нельзя отсрочивать красоту – иначе она может совсем и никогда уже не прийти к тебе.

Помимо того, в самой окраске души Минского есть какой-то роковой, трудноуловимый, но несомненный дефект. Именно в этой душе неодушевленной – мысли, не выпрямившиеся до конца, чувства недозревшие; в ней по временам начинается известное волнение, но скоро как-то беспомощно затихает, и на его месте воцаряется холодная леность, умственность и неокрыленность. Это – душа отмеренная, невосторженная, без неожиданностей для самой себя. Это – дух, ни разу не познавший горения, не возвысившийся до энтузиазма. Это – человек без иллюзий, без наивности, сопричастный анализу, однако и в него не погруженный, до глубины его не досягнувший и гамлетовской красоты его себе не усвоивший.

Его сомнения не страстны. Та «ржавчина бессилия», про которую он говорит, покрыла его собственное сердце, и оно бьется несильно. Его скептицизм – вялый. Минский часто жалуется на усталость, и даже красивы его стихи об этом, искренни его томления; но выносишь такое впечатление, что он отдыхает не после труда, что он устал, не поработав. Ему не страшно повторять такой образ: он спит «в гробу усталости своей»; в его сердце «сеть плетет-плетет усталости паук», и собственного тела чужд ему вид. У него – много холодного, но без величавой красоты холода. Он упоминает о «стуже мировой», и жуткой силой звучит этот припев:

Усни, остынь, забудь, прости!

Но что же тогда останется в душе живого и горячего?

Ему говорит лунный свет, что «не надо любить и ни с кем никогда тайны сердца делить»; он и недаром целый цикл своих стихотворений озаглавил «Холодные слова»; и недаром также он употребляет выражение: «холод будничной души». Это характерно, что у него не золотое, а красивое серебряное руно – северные льдины.

И потому, вследствие этой холодности, не кажутся проникновенными, из глубины идущими его стихи, и даже то хорошее, что есть в нем, как бы не родилось из предельных недр его духа. За ним не признаёшь права собственности, и как будто он сам даже не притязает на него.

А хорошее есть у Минского. Оно особенно начало проявляться после того, как он освободился было от рамок обязательной гражданственности и раскрыл в себе то, что она заглушала: мы имеем в виду его стихотворения, собранные преимущественно в четвертом томе. Минский – не пустыня; или, по крайней мере, в ней есть оазисы. Пусть, говоря его словами, душа его «в размышлениях забыла весну и краски бытия» (в размышлениях, не пронизанных, однако, красотою Баратынского) – но, видно, красок бытия нельзя забыть совсем, и особенно, разумеется, тому, кто соприкоснулся поэзии. Оттого Минский и дает порою красивый и человечески одушевленный пейзаж, меткое изречение, сжатый афоризм поэзии.

Плывут две тучки, столь необычайны По яркой красоте, столь горячи, Что, кажется, усталое светило С улыбкой им, как детям, уступило На этот час весь блеск свой и лучи.

Или:

На горы взирая, Здесь учится ветер лепить облака.

Или он говорит, что «рос бурьян мертворожденный», что, «качаясь, маятник рождал и отрицал рожденное мгновенье». У него есть нежность к женщине, когда

Над арфою она склонялась и играла. Будила рокот струн движеньем белых рук;

и в предвиденье смерти, может быть, эта самая женщина с белыми руками просит своего возлюбленного:

О, тогда мне прости и забудь Ты цветами укрась мою грудь. Свои долгие тяжкие муки, Поцелуй мои бледные руки.

В этой области тонких и сложных ощущений Минский, когда-то совсем не музыкальный, создал даже полную энергии и звукоподражания поэму «Мертвые листья», в которой воспроизведен самый ритм листопада, и сильно, торжественно и властно звучат, например, такие стихи:

Вставайте, мертвые листы, Осенний вихорь ищет вас В полночный час… ………………………… Усеял тысячью листов Худое рубище лугов, Оврагов

скользкие бока, Болота, кручи, берега. Но прибывает листьев строй За роем рой. В степи, обветренной вокруг, Есть, говорят, заветный круг. Гонимы вихрем, как судьбой, Листы воздушною тропой Туда стремятся каждый год В дни непогод. Туда, с землей разлучены, Мертвы, но не погребены, Они летят со всех сторон И молча молят похорон, У неба молят, что вдали, И у земли.

В этом есть и красота, и мистика. И затем обращается поэт (теперь уже настоящий поэт) к снежным хлопьям, чтобы они покрыли собою, саваном своим, земли нагое тело:

Как слова холодных песен нежных Исцеляют боль сердец мятежных, Исцелите боль осенних ран. Там, где листья тлеют мертвой кучей, Возникайте насыпью летучей, Хлопья снега, цвет надзвездных стран. ………………………………. Вы мои услышали моленья, Вы земли окутали селенья, Хлопья снега, пух чистейших крыл. Как напев стихов моих холодных, Ваш налет алмазов небородных Язвы мира скрасил и покрыл.

Вообще, чем дальше уходил Минский от своей несвободной молодости, тем серьезнее и значительнее становилась его поэзия. Стих его, далеко не освободившийся от всех своих недостатков, приобрел, однако, энергию и сосредоточенность.

Но только душа его – уже усталая и старая: нельзя безнаказанно прожить годы и блуждать по дорогам посторонним.

И оттого мы читаем:

…Увы, как стара, как согбенна душа Под гнетом всех прежних смертей и рождений. На утре ли дней, иль в могилу спеша, Мы – чуждого солнца вечерние тени, Мы – вечер усталый не нашего дня, Мы – пепел холодный чужого огня. И оттого слышится молитва усталого поэта: Прости мне, Боже, вздох усталости! Я изнемог От грусти, от любви, от жалости, От ста дорог.

Может быть, именно в сознании этой усталости своей Минский в строфах «Душа и природа» настраивает читателя на мысль о том, что земля устала, вода же вечно неутомима. Земля и мы на ней, мы, земные, устаем, но весел и юн

Слитный голос вод бегущих, Журчащих, ропчущих, поющих. Тяжела старая земля, но легки воды: О, вода, Из всех стихий, с тобой рожденных, Одна ты вечно молода.

Утомленная душа поэта пришла к Богу, но «не как цветок идет в лучи тепла, не как вершина в свет эфира горний» – нет:

Чрез сумерки сомнений, ночь безверья, Чрез темные холодные преддверья К твоей гробнице, Боже, я сошел, Я – робких душ бестрепетный посол, Я – шатких стен недвижная основа, Я – корень человечества больного.

Минский приобщился к философии (он и в статьях своих развивал теорию мэонизма). Когда он узрел Бога, он не умер, а воскрес – воскрес для красоты и мысли, для глубоких прозрений в то, что ждет нас «на том берегу» (о котором говорит, задумчиво говорит его «Вечерняя песня»), – для размышлений о том, что