Минимальные потери
Шрифт:
– А мне что делать? – спросил главный конструктор.
– Проектировать кают-компанию, – сказал Хулио Наваз. – Не в ущерб всему остальному, разумеется.
Опять же, говорят, что главный конструктор долго потом обращался к Малковичу исключительно через посредников. Однако спустя несколько лет, на банкете по случаю приемки космолета, выпил, расчувствовался и по секрету признался капитану-командору, что благодарен ему за то давнее совещание.
– Потому что, согласись вы тогда со мной, я бы ни за что не додумался до столь удачной компоновки боевой рубки и лазеров главного калибра, – пояснил он. – Не возникло бы в этом необходимости.
При входе в кают-компанию я сталкиваюсь со своим другом, старшим лейтенантом Лянь Вэем, который вынырнул из
Лянь Вэй – китаец. Так же, как и я, он пилот спейсфайтера В-910 «Бумеранг», тоже в прошлом военный летчик. К тому же мы с ним ровесники, оба не женаты, делим одну каюту на двоих и летаем в одном звене. Тут хочешь не хочешь, а подружишься. Мы и подружились. Я даже укрепил и расширил свои знания китайского, а он – русского языка. Но общаемся, понятно, на средне-английском, как все на борту. В силу принадлежности крейсера «Неустрашимый» Союзу Космических Наций и общей интернациональности команды, где всякий более-менее свободно владеет пятью-шестью общераспространенными языками, не считая родного. Обычно это английский, испанский, русский, китайский, немецкий и арабский. Нередки также французский и японский. Реже попадаются итальянский, хинди, суахили, различные славянские языки.
Собственно, для любого японца второй язык – русский и почти каждый русский знает японский и английский. Так сложилось с тех пор, когда Россия приняла миллионы беженцев с гибнущей в чудовищной природной катастрофе Японии и организовала для них на Сахалине, Курилах, Камчатке, в Хабаровском крае и Магаданской области ОАЯ – Особую Автономию Япония в составе Российской империи.
Вообще в современном мире люди, знающие только один (родной) язык, чаще всего не могут рассчитывать на нормальную работу и уровень жизни. Нечто похожее, говорят, уже было сто с лишним лет назад в период так называемой глобализации. Закончилось, правда, нехорошо. Серые Десятилетия – это вам, господа и братцы, не енот начихал, страшненькое было время, не зря старики его вспоминать не хотят. Я бы и сам, наверное, не захотел. Столько всевозможной глупости и мерзости было наворочено – до сих пор разгребаем.
– Хай, Грей!
– Хай, Вэй!
Рукопожатие, хлопок по плечу, входим в кают-компанию за минуту до пятнадцати ноль-ноль.
Когда-то я рассказал Лянь Вэю, что в России Сергеев принято среди своих называть Серыми. Мой друг-китаец немедленно перевел «серый» на английский и получилось забавно и в рифму: Грей – Вэй. Так с тех пор кличка Грей ко мне на корабле и прилипла. И хоть в лицо, понятно, не всякий так назовет, а лишь близкий друг-товарищ, но точно знаю, что за спиной я для всех Грей.
Ни о каких обидах здесь и речи быть не может, поскольку клички есть практически у каждого члена команды. А те, у кого их нет, мечтают поскорей приобрести. Это как печать, почетный знак и прием в клуб. Носишь кличку – ты свой. Нет – извини, не заслужил пока. К примеру, кличка нашего капитан-командора (звание, если кто не знает, на ступеньку ниже контр-адмирала и на столько же выше капитана корабля) Ивана Любомировича Малковича – д’Артаньян. Вероятно, из-за живости характера, характерного носа, усов, а также самой натуральной шпаги начала восемнадцатого века, украшающей стену его каюты. А кличка Лянь Вэя – Дракон. Во-первых, потому что китаец, а во-вторых, он и впрямь любит драконов, коллекционирует их во всех видах, и на фюзеляже его «Бумеранга» во всей красе изображен китайский водяной дракон Тяньлун, охраняющий чертоги богов.
Мы заходим в кают-компанию, киваем знакомым офицерам, отыскиваем два свободных места рядом, усаживаемся.
– Как отдохнул? – спрашивает Лянь Вэй негромко.
– Удовлетворительно. Сдернули меня с шикарного аэродрома, сволочи. Только-только зарулил, даже двигатели выключить не успел, и – на тебе. С чего переполох-то, не в курсе?
– Нам пока не докладывали, – Дракон еще понизил голос, – но слухи ходят весьма кислые.
– То есть?
– Говорят, в последний поход идем.
Я посмотрел на друга расширенными
Но задать прямой вопрос я не успел. В кают-компанию один за другим вошли двое. Капитан-командор патрульного файтеронесущего космокрейсера «Неустрашимый» Иван Малкович по кличке д’Артаньян и Генеральный инспектор СКН господин Питер Уварофф. Без клички.
– Господа офицеры!
Собрание дружно поднялось на ноги.
– Прошу садиться, – Малковичу не нужен был микрофон. Акустика в кают-компании что надо, плюс голос у нашего д’Артаньяна такой, какой и следует иметь капитану. Командный голос. Даже когда он говорит тихо, все слышат.
Мы дружно сели.
– Господа офицеры, – продолжил он. – До многих из вас, вероятно, уже дошли разные не слишком оптимистичные слухи. Повторять их я не намерен. Скажу коротко. Мы отправляемся в дальний поход. Через Марс, Пояс астероидов, к Юпитеру и его спутникам, затем к Сатурну и в пояс Койпера с заходом к Нептуну. Потом назад. Цель похода – боевая учеба и решение тех оперативных задач, которые перед нами сочтет нужным поставить руководство СКН. По итогам похода вышеупомянутым руководством будет решено, служим ли мы родной планете и дальше, или военный космический флот планеты Земля распускается за ненадобностью, так, по сути, и не став флотом.
Малкович умолк и обвел кают-компанию взглядом своих темно-карих, почти черных глаз. Господа офицеры молча, в полной тишине, ждали продолжения. И назвать эту тишину радостной лично я бы не решился.
Глава 7
Тритон, научно-промышленная база «Воскресенье»,
борт малого планетолета «Бекас-2».
Врач первой категории Мария Александрова, пилот Михаил Ничипоренко
Тритон – крупнейший спутник Нептуна, восьмой и последней планеты Солнечной системы. У Нептуна есть и другие спутники, но они гораздо меньше Тритона и даже не имеют сферической формы. По сути, это грандиозные космические булыжники, которые гравитационные поля третьей по величине планеты-гиганта еще не обкатали как следует. Иное дело Тритон. Он и впрямь самый настоящий спутник большой планеты. Шарообразен. Диаметр – две тысячи семьсот километров. Площадь поверхности совсем не маленькая, можно сказать, равна площади Российской империи – двадцать три миллиона квадратных километров с хвостиком. Присутствует азотная атмосфера. Хилая, да, но есть. К тому же полно водяного льда, редких полезных ископаемых, и сила тяжести аж в тринадцать раз меньше земной. В общем, полезный спутник во всех отношениях, не зря тут научно-промышленную базу отгрохали двадцать восемь лет назад. База называется «Воскресенье», однако некоторые обитатели гордо и пафосно именуют ее «Форпост Земли». К счастью, таковых подавляющее меньшинство. Будь иначе, Маша Александрова давно бы наплевала на контракт и сбежала отсюда на Землю, потеряв массу денег и, вероятно, толику самоуважения. Впрочем, примерно последние три недели сбежать на Землю Маше хотелось перманентно и без всякого тесного общения с «героями» – так она называла тех, кто свое пребывание на Тритоне считал проявлением личного мужества и высокого служения во имя Человечества.
Мария Наумовна Александрова, двадцати восьми лет от роду, была врачом первой категории и широкого профиля со специализацией «хирургия». На Тритон она завербовалась по разным причинам, главной из которых была несчастная любовь. В чем, разумеется, Маша не хотела признаваться даже сама себе. Поэтому, когда штатный опытный психолог вербовочной компании привычно спрашивал о резонах, толкающих ее на край Солнечной системы за четыре с половиной миллиарда километров от родного дома, она уверенно назвала следующие: