Минер
Шрифт:
Рядом с моим БП [1] уже стоит опередивший меня Минер.
— Вы бы спали! — бросаю я мимоходом. И улавливаю его недоумевающий взгляд.
Пренебрегая лестницей, вскакиваю в открытую дверцу радиолокационной станции.
Ровно светятся приборы. Где-то над ухом привычно жужжит трансформатор. Все на местах. Сажусь в кресло, надергиваю наушники.
— Первый готов! — докладывают Майору.
— Второй готов!..
— Четвертый готов!..
— Третий готов!..
1
Боевой
Выбрав короткую паузу, я вклиниваюсь и докладываю о своей готовности.
— Батарея, к бою!
Машинально бросаю взгляд на часы. Машинально отмечаю, что прошло всего две минуты с момента объявления тревоги, как будто я нахожусь на занятиях, тогда как знаю, что тревога боевая.
Не отрывая глаз от экрана локатора, каким-то вторым зрением еще раз проверяю работу приборов. Моя рука застывает на рукояти.
Спросить бы Старшего Лейтенанта — он дежурил этой ночью, — может, знает что-нибудь. Но мысль об этом проскальзывает где-то стороной — сейчас не время для праздного любопытства. Экран локатора светится ровно, без малейших признаков цели, однако в любую секунду у кромки его может вспыхнуть яркая искорка, и тогда нельзя упустить ее. В наушники издалека врывается чей-то незнакомый, методический голос.
— Квадрат семь-два…
— Квадрат семь-четыре…
— Квадрат восемь…
Это не нам. Но я жду, что сейчас услышу: «КВАДРАТ…» И нервы мои напрягаются.
Экран локатора чист. Противник незрим для меня. От этого волной подступает бешенство.
Я всем телом ощущаю вой ветра за железной стенкой фургона, и, наверное, впервые у меня мелькает мысль о смерти: я не хотел и не думал умирать! Моя жизнь еще вся впереди, и на своей земле, в своей ночи — я один ей хозяин!
Рука задеревенела на рукояти.
— Квадрат восемь-а…
— Квадрат девять…
Странное чувство одолевает меня от этого ровного голоса: будто бы все мы накрепко связаны — через проливы и скалы, от побережья к побережью… И где-то стынут холодные пока стволы, чтобы вдруг полоснуть огненными трассами небо… И бешено вращаются радары, просматривая горизонт на сотни километров вокруг. И, как зацепенели мои пальцы на рукояти, цепенеют на штурвалах руки перехватчиков, напряженно слушающих в шлемофонах голос Неизвестного…
— Квадрат девять-три…
— Квадрат девять-четыре…
Я случайно глянул в решетчатое окошко и увидел Минера. Он стоял, засунув руки в карманы канадки. Распахнутые полы ее трепал ветер. Козырек фуражки надвинут до бровей, потухшая сигарета…
Он глядел в небо. И вспухли желваки под туго обтянутой кожей, а всегда отсутствующие глаза были напряжены и буквально полыхали от какого-то внутреннего ожесточения.
Вы не представляете, до чего может измениться вдруг человек. Это был совсем другой Минер — не тот, что жил с нами раньше. Мне показалось даже, что он видит сейчас небо дальше, чем мы просматриваем
Затянувшаяся тишина в наушниках давила.
И я понял ту ненависть, о которой говорил Разведчик…
Минута… две… три…
— Отбой боевой тревоги!
Я откинулся в кресле.
«Надо спокойней, так можно и сплоховать…»
Я вдыхал воздух всей грудью, как будто позади был бой, а не короткая готовность к бою…
Где он сейчас, этот незримый враг? Впрочем, уйти ему не удалось, кто бы он ни был.
— Алло! — Это Старший Лейтенант с пеленгатора. — Снаряды не забыли на этот раз?
Отзываюсь:
— Ты разве еще не в Ницце?
Снимаю наушники.
Минер — опять безучастный, как всегда, — застегнул канадку, потом вынул изо рта намокшую сигарету и бросил ее в снег.
Все в порядке, Минер. Все спокойно, значит, все в порядке. И если сегодня ничего не случилось, в этом есть доля твоей заслуги. Если ничего не случится завтра, в этом тоже будет огромная доля твоей заслуги и маленькая доля — моей. Значит, не напрасно прожил ты свои тридцать семь лет. Значит… не напрасно живу я.
До казармы мы идем молча, не обменявшись ни словом.
А в кубрике новость: какой-то ханурик избрал по тревоге самый кратчайший путь на батарею, выпрыгнул в окно, а закрыть его, понятное дело, времени уже не было. И на подушках, одеялах, простынях лежал искристый налет снежной крупы. Хорошенькое дело — обогреться после тревоги.
Пытались найти «преступника», чтобы наказать, но не нашли.
Рассказ мой подходит к концу. И, наверное, потому в нем все меньше последовательности…
Вдобавок, знаете… кажется, я тоже отвык от Большой земли.
Вы не слышали, существует такая болезнь: «Северное сияние»?..
А по-моему, существует. Достаточно пробыть в Заполярье три-четыре года, и уже не верится, что можно жить как-то иначе — без этих сопок, без ветра с океана… Я знаю, что люди всюду врастают в землю. Но как врасти в камень? И все же Арктика затягивает, затягивает намертво — так, что уже перестаешь быть сам по себе, отдельно от нее, а словно бы становишься кусочком ее природы. Как тот Президент…
Я еще не говорил вам о Президенте? Ну! Его нельзя обойти. Была такая личность на нашем побережье. Подобной вы во всем мире не сыщете.
Только почему — «была»? Есть! Президент бессмертен, и в этом одна из его загадок.
Собачья упряжка, берданка, спальный мешок, летные унты и старинный матросский палаш на боку — это, по-моему, все, что у него было помимо обыкновенной одежды ненца, чукчи или эскимоса — национальности его никто не знал. Но он свободно говорил по-русски, и даже люди, прожившие в Заполярье по двадцать — тридцать лет, видели его всегда одним и тем же: с быстрыми глазами в узких щелках разрезов, с коричневым, вдоль и поперек иссеченным морщинами лицом, с железной хваткой руки.