Мимо шли гуси
Шрифт:
– Здрасте, - ухмыльнулся человек с цифрами 36 на застиранной кепке. Чего жгете?
Двое сели на бревна, остальные остались стоять. Человек в кепке пнул пустую бутылку, прыгнул к газете и раскорячился над ней, уперев руки в
– А что такое?
– тихо спросила Зоя.
Он выпрямился и, занеся ногу над газетой, медленно опустил, давя огурцы и хлеб.
– Пойдем отсюда, - сказал Митяев.
– Уже?
– обернулся к ним человек в кепке.
– Что так?
Он оскалил зубы и подмигнул.
– Ну я поджег!
– заорал вдруг Кошляков.
Он шагнул к костру и начал пинать горящие ветки - так, что они летели под ноги шеметовским. Те опомнились и набросились на Кошлякова. Синцова упала на четвереньки и поползла в траву.
Она доползла до оврага и выпрямилась, не вставая с колен. Было слышно, как матерятся шеметовские и верещит Зойка. Митяев тоже вопил, тонко, как женщина. Кошлякова не было слышно.
Синцова вытерла нос и увидела Чучмека. Он стоял в десяти шагах от нее, засунув руки в карманы, и, не отрываясь, глядел туда, где горел костер. Потом повернулся и не спеша пошел к селу. Синцову он не заметил.
Она смотрела ему вслед, пока могла разглядеть. Когда он пропал, Синцова встала
Крыльцо еще не высохло - днем они с дедом красили его охрой. Синцова взяла лестницу, прислоненную к яблоне, и отнесла к открытому окну. Под ним рос куст черной смородины, и она, протянув наугад руку, сорвала несколько ягод и положила в рот. Влезла по лестнице в дом и закрыла ставни. У стены храпел дед. Синцова скинула ботинки, разделась и, шлепая ногами по холодному полу, перебежала комнату и забралась под одеяло. Дед заворочался, она обняла его худую спину в байковой фуфайке и закрыла глаза. Где-то далеко гудела машина - печник Федотов возвращался домой. Синцова, засыпая, представила, как Федотов пьет пиво из пожарной каски. Еще она успела подумать, что завтра дед отвезет ее к матери, мать выйдет в платье и спросит: "Что это у тебя все ноги в синяках?". И Синцова скажет: "Ерунда, гуси пощипали".