Милый друг
Шрифт:
В день осмотра картины Мадлена начала убеждать его, что он сделает большую оплошность, если не пойдет к Вальтерам.
– Отстань от меня, – буркнул Дю Руа. – Никуда я не пойду.
Но, пообедав, он неожиданно заявил:
– Придется все-таки отбыть эту повинность. Одевайся.
Она этого ожидала.
– Через четверть часа я буду готова, – сказала она.
Одеваясь, он все время ворчал и даже в карете продолжал изливать желчь.
На парадном дворе карлсбургского особняка горели по углам четыре электрических фонаря, напоминавшие маленькие голубоватые луны. Дивный ковер покрывал ступени высокого крыльца, и на каждой
– Пыль в глаза пускают! – пробормотал Дю Руа.
Он презрительно пожимал плечами, но сердце у него ныло от зависти.
– Наживи себе такой дом, а до тех пор прикуси язык, – заметила жена.
Войдя, они передали подбежавшим лакеям свое тяжелое верхнее платье.
Здесь было уже много дам с мужьями, – они тоже сбрасывали с себя меха. Слышался шепот:
– Великолепно! Великолепно!
Стены огромного вестибюля были обтянуты гобеленами, на которых были изображены похождения Марса и Венеры. Вправо и влево уходили крылья монументальной лестницы и соединялись на втором этаже. Перила из кованого железа являли собой настоящее чудо; старая, потемневшая их позолота тускло отсвечивала на красном мраморе ступеней.
У входа в залы две маленькие девочки – одна в воздушном розовом платьице, другая в голубом – раздавали дамам цветы. Все нашли, что это очень мило.
В залах уже было полно народа.
Большинство дам было в закрытых платьях, – очевидно, они желали подчеркнуть, что смотрят на этот званый вечер как на обычную частную выставку. Те, которые собирались потанцевать, были декольтированы.
Г-жа Вальтер, окруженная приятельницами, сидела во второй зале и отвечала на приветствия посетителей. Многие не знали ее и расхаживали по комнатам, как в музее, не обращая внимания на хозяев.
Увидев Дю Руа, она смертельно побледнела и сделала такое движение, точно хотела пойти к нему навстречу, но сдержалась: видимо, она ждала, что он сам подойдет к ней. Он церемонно поклонился ей, а Мадлена рассыпалась в похвалах и изъявлениях нежности. Оставив ее с г-жой Вальтер, он замешался в толпу: ему хотелось послушать толки недоброжелателей, которые должны были быть здесь представлены в изобилии.
Пять зал, обитых дорогими тканями, итальянскими вышивками, восточными коврами всевозможных оттенков и стилей и увешанных картинами старинных мастеров, следовали одна за другой. Публике больше всего нравилась маленькая комната в стиле Людовика XVI – нечто вроде будуара, обтянутого шелковой материей с розовыми цветами по бледно-голубому полю. Точно такой же материей была обита поразительно тонкой работы мебель золоченого дерева.
Перед глазами Жоржа мелькали знаменитости: герцогиня де Феррачини, граф и графиня де Равенель, генерал князь д’Андремон, прекраснейшая маркиза де Дюн и все постоянные посетительницы театральных премьер.
Кто-то схватил его за руку, и молодой радостный голос прошептал ему на ухо:
– Ах, вот и вы наконец, противный Милый друг! Что это вас совсем не видно?
Из-под кудрявого облачка белокурых волос на него смотрели эмалевые глаза Сюзанны Вальтер.
Он очень обрадовался ей и, с чувством пожав ей руку, начал извиняться:
– Я никак не мог. Я был так занят эти два месяца, что нигде не бывал.
– Нехорошо, нехорошо, очень нехорошо, – серьезным тоном продолжала она. – Вы нас так огорчаете, ведь мы вас обожаем – и мама и я. Я, например, просто не могу
Они медленно пробирались в толпе. Все оборачивались, чтобы посмотреть на этого красавца мужчину и на эту прелестную куколку.
– До чего же красивая пара! На редкость! – заметил один известный художник.
«Будь я в самом деле ловкий человек, я бы женился на этой, – думал Жорж. – Между прочим, это было вполне возможно. Как это мне не пришло в голову? Как это случилось, что я женился на той? Какая нелепость! Сперва надо было обдумать хорошенько, а потом уже действовать».
Зависть, едкая зависть, капля за каплей просачивалась к нему в душу, отравляя своим ядом все его радости, самое его существование.
– Правда, Милый друг, приходите почаще, – говорила Сюзанна. – Папа разбогател, теперь мы начнем проказничать. Будем веселиться напропалую.
Но его преследовала все та же мысль.
– Ну, теперь вы выйдете замуж! Найдете себе какого-нибудь прекрасного, но слегка обедневшего князя – и только вас и видели.
– О нет, пока еще нет! – искренне вырвалось у нее. – Я выйду только за того, кто мне придется по душе, совсем-совсем по душе. Моего богатства хватит на двоих.
Улыбаясь насмешливой и презрительной улыбкой, он стал называть ей имена проходивших мимо людей – представителей высшей знати, которые продали свои старые ржавые титулы дочерям богатых финансистов, таким, как Сюзанна, и теперь живут вместе с женами или отдельно – ничем не связанные, беспутные, но окруженные почетом и уважением.
– Ручаюсь, что не пройдет и полгода, как вы тоже попадетесь на эту самую удочку, – сказал Жорж. – Станете маркизой, герцогиней или княгиней и будете, милая барышня, смотреть на меня сверху вниз.
Она возмущалась, хлопала его по руке веером, клялась, что выйдет замуж только по любви.
– Посмотрим, посмотрим, вы для этого слишком богаты, – подтрунивал он.
– Вы тоже богаты, – ведь вы получили наследство, – ввернула она.
– Есть о чем говорить! – с кислой миной воскликнул он. – Каких-нибудь двадцать тысяч ренты. По нынешним временам это сущий пустяк.
– Но ваша жена тоже получила наследство.
– Да. У нас миллион на двоих. Сорок тысяч годового дохода. На это даже собственного выезда не заведешь.
Они вошли в последнюю залу, и глазам их открылась оранжерея – большой зимний сад, полный высоких тропических деревьев, осенявших своими ветвями сплошные заросли редких цветов. Под этою темною зеленью, сквозь которую серебристой волной проникал свет, стоял парной запах влажной земли, веяло душным ароматом растений. В этом сладком и упоительном благоухании было что-то раздражающее, томящее, искусственное и нездоровое. Ковры, расстеленные между двумя рядами частого кустарника, поразительно напоминали мох. Налево, под широким куполом, образованным ветвями пальм, Дю Руа бросился в глаза беломраморный бассейн, такой большой, что в нем можно было купаться, с четырьмя огромными фаянсовыми лебедями по краям; клювы у лебедей были полуоткрыты, и из них струилась вода.