Милые мальчики
Шрифт:
– И что из этого?
– А я не отвернулся, – просто кинул «Левушка».
– Почему?
– Из-за его рук. Они потрясающие. Посмотри.
Леня кинул взгляд на сдвигающих столы инвалидов. Нашел глазами того парня. У него действительно были интересные руки: белые, с тонкими длинными пальцами, замирающие на мгновение в красивых положениях, как на древних иконах.
– Он прекрасен, – проговорил Левушка. – Настоящее произведение искусства. Он кривой, да. Я говорю прямо. Но это красиво. По-своему. Но красиво. Ломаная линия жизни.
– Красота в уродстве, значит, – проговорил
– Да, именно так.
– Оригинально, – улыбнулся Леня. – Хотя не очень…
В уши ударила постепенно умирающая музыка.
– Хочешь чего-нибудь? – спросил Левушка, кивая на свой поднос.
– Давай.
Леня взял у него порцию жареной картошки. Поглощая пропитанные горелым маслом картофельные дольки, он наблюдал за инвалидами, шумно устроившимися в другом конце зала.
– Слушай, а у тебя бывает такое, – вдруг заговорил Левушка, – что в голову приходит какое-то внезапное воспоминание, и от него все становится на свои места?
– А? – не понял Леня.
– Ну, какое-то воспоминание или мысль вдруг всплывает, – Левушка активно жестикулировал руками, – и все выстраивается в голове в строгую систему.
– К чему ты это?
Левушка засмеялся и прикрыл ладонью лицо.
– Только что мысль вертелась перед глазами, – бормотал он.
Он тер глаза, усиленно пытаясь что-то нащупать.
Леня наблюдал за ним, очередной раз не понимая шутки. Происходящее второй день перед его глазами действо походило на фарс. Не хватало игривой музычки для завершения атмосферы. Музыка умирала.
– Вспомнил! – воскликнул Левушка.
– Что за говно у них играет!? – возмутился Леня.
Мелодия давила на уши ровным, нисходящим тоном.
– Подожди! – воскликнул Левушка.
Ударило пианино. Раз… Два. Раз, два… Два. Три. Один…
Леня вздохнул. Выплюнул картофельную дольку.
– Фу, – выпалил он.
– Я вообще не понимаю, как ты это вообще ел, – проговорил Левушка.
– Черт меня дернул поверить тебе и приехать сюда!
– История.
– Что?
– Я рассказывал историю, – просто ответил Левушка.
– Ну, давай свою историю, – зло вздохнул Леня.
– Короче, – взмахнул руками Левушка, – мой брат с детства начал писать…
– У тебя еще и брат есть? – усмехнулся Леня.
– Да, близнец.
Леня прыснул:
– Еще один такой? Лепреконоватый?
– Да, – с поднятыми бровями и улыбкой ответил Левушка. – Так вот. Он писал маленькие рассказики. И читал мне…
– А где он сейчас?
Левушка наклонил голову и ответил тихо:
– Не знаю. Он умер пять лет назад.
Леня замер. Улыбка сразу исчезла с его лица.
– Извини, – медленно проговорил он.
– Все хорошо, – мягко улыбнулся Левушка. – Это сейчас не важно… Я говорил про его рассказы.
Он вдруг спохватился и снова широко улыбнулся.
Снова фарс. А музыка перетекала с клавиши на клавишу.
– Я всегда читал эти рассказы и ничего в них не понимал, – перейдя к задумчивости, сказал Левушка. – Они все были какие-то сверхъестественные, странные. Мне казалось, что в них нет смысла. Когда он умер, я много раз перечитывал то, что он писал, чтобы понять… И ничего не понимал. А вот сейчас вдруг
Он смотрел куда-то в сторону и улыбался.
– Наверно, это наркота и все такое. Возможно, тебе это и неинтересно. Но это так важно! Мозг как будто нашел недостающее звено… Сюжет истории, если вкратце, самое главное, заключался в следующем… Там, типа, первобытное время. Языческий обряд. Голые люди, дикие, скачут в хороводе вокруг костра. Они совершают обряд в честь какого-то бога или дьявола (черт его знает).!.. Видно только, что все это похоже на оргию… Но ведь во всех языческих богослужениях есть жертвоприношение. Так?
– Не знаю, наверно, – ответил Леня.
– Фишка-то вот в чем, – вздохнул Левушка. – Главный герой, один из людей, вдруг оказывается принесенным в жертву. Как я понимаю, жертва всегда выбиралась случайно… И он с окровавленной грудью вдруг поражается, что жертвой оказался он. Что выбор пал на него. Что он больше не в хороводе… Он лежит на земле и наблюдает за тем, как его мир перешагнул через него.
Леня молчал, ожидая продолжения.
– И? – наконец спросил он.
Левушка посмотрел на него:
– Что?
– Что ты хочешь этим сказать? В чем смысл?
– Я понял, что этот герой – все люди, – просто произнес Левушка. – Все мы – жертвы. Жертвы своей собственной жизни.
Леня заметил, что стало очень тихо. Музыка почти утихла, подходя к логическому завершению.
Левушка смотрел прямо ему в глаза. Разноцветные радужки угадили в полосу солнечного света. Леня жадно вцепился в них, желая расчленить. Он искал в них грусть, горе, смех, фарс, издевку. Но не нашел в них ничего. На него смотрели два красивых цветных стеклышка: зелено-карий и серо-голубой. Манящие, молчащие, пустые, закрытые. Мертвые.
***
Вот если разбираться во вкусах, то я не понимаю, почему нет искусства вкуса. Ведь у каждого органа восприятия есть свое высшее выражение. Глаза – живопись там, слух – музыка, обоняние – парфюмерия, осязание – ну, скульптура, к примеру. У некоторых по несколько даже. А тут… Вот есть, так сказать, поварство. Но мало кто считает, что это искусство. Даже у греков, кажется, не было и намека на то, что это тоже гений. А ведь это самое сексуальное, самое телесное из искусств. Даже находятся центры насыщения в нашей макушке совсем рядом с центрами сексуального возбуждения. Еда нам нужна в той же мере, что и секс. Да, все это отрицают. Но я считаю, что пора это признать… Ну, что может быть сексуальнее растекающегося молока? В нем пламя жизни. А в гранатах! Стоит нажать на сверкающие гранулы – потечет красный. Он так сильно въедается в кожу, так глубоко вгрызается сладкой горечью в язык, что все внутри сразу поет о полете сладостной спермы. А эти огурцы! В них целая жизнь! Что сильнее их передает свежесть прохладного летнего ветра, а? Или дыня. Она томительна, как тяжелый июльский воздух. А хлеб? Что может быть духовнее старого доброго свежего хлеба?.. Это уже высокое искусство. Целая философия вкуса… Да-а-а, ты с ума сходишь. Поешь оду еде! До чего доведет еще эта готовка? У кого день рождения?..