Милостыня от неправды
Шрифт:
— Я попытаюсь, — сказал старик виноватым голосом. — Может быть, не получится, но я попытаюсь!
— Получится, непременно получится! — Ноема улыбнулась сквозь слезы. — Мы должны быть вместе!
— Только дайте мне слово! Сначала запрыгнет Ной, поможет забраться тебе, Ноема, а потом, если получится, втащит и меня.
— Как скажешь, отец!
— Я пройду чуть вперед по ходу поезда. — Старик поднялся и, опираясь на подог, тяжело пошел по шуршащей гальке.
Вокруг было тихо и пусто. В окнах школы не теплилось ни одного огонька. Пока ждали, стало страшно. Мы вздрогнули, когда затокала полутьма. Пугающий поезд приближался по рельсам. Хищно запыхтел паровоз, совсем рядом
Когда мы вошли в переполненный вагон, невнятные голоса смолкли, и все обернулись. На нас посмотрело несколько сотен васильковых глаз. Мы никак не могли отдышаться, и стояли, поддерживая друг друга. Люди на полу потеснились, освобождая нам место. В дальнем конце вагона сидели два охранника. Один из них, увидев нас, лениво поднялся и, давясь от смеха, закричал:
— Мать моя — ведьма! Еще двое! Сами запрыгивают! — Он приседал и хлопал себя по ляжкам. — Я такого дурачья отродясь не видел! Сами запрыгивают! На хо… На ходу!
Когда вагон нырнул под д-образный мост, встал другой охранник, молчаливый и серьезный, двинулся к нам, изображая на лице безразличие. В руках он держал вериги с нашейными печатями. Всем обреченным на выю была наложена особая печать — печать Ламеха-каинита. Ее нельзя было снять самому заключенному, только вместе с головой. Во время тиранства ей запечатывали всех каторжан. И вот она снова появилась в нашей жизни. Охранник запечатал меня и Ноему, и мы уселись на пол вагона. Ноема прижалась ко мне. Мы сидели немного потерянные, совсем не такие, какие бежали за вагоном. Сотни раз я представлял, как нас везут в спасительном вагоне, но все в мечтах выглядело не так обыденно, как наяву. Охранник в другом конце вагона не мог остановить свой разнузданный смех. Поезд разбежался так, что, казалось, остановить его нельзя, казалось, что он взлетит. Перестук колес и печать на вые настраивали на близкую смерть. Кто-то стал читать шепотом блаженства Еноха, и вскоре весь вагон зашептал:
— Блажен, кто оденет нагого ризою и алчущему даст хлеб свой… Блажен, кто сироте и вдовице и всякому обиженному поможет…
Ноема тихо роняла слезы, а смешливый охранник вдруг заорал в яростной злобе:
— Заткнитесь! — Но вагон продолжал шептать блаженства Еноха:
— Блажен, у кого на устах милость, а в сердце — кротость…
— Сказал, всем заткнуться!
Но другой охранник цыкнул на взбесившегося, и он замолчал. Но усидеть на месте был не в силах — пошел по вагону. Глядя на его нагловатую поступь, я почему-то подумал, что он направляется к нам. И не ошибся. И проницательная Ноема сказала:
— Он идет к нам.
— И я, грешная Агада, села голой задницей на четки Сифа. Мне бы потерпеть миг другой, я бы мученицей стала за Господа!.. — вещала в другом конце вагона худая длинношеяя женщина с маленькой головкой. — Так Он обличил грех моего непокорства!
Охранник
— Нам тут разрешили незнакомую доселе забаву! — противно улыбаясь, проговорил охранник. — Как бы это сказать на вашем благочестивом языке? С разрешения начальства можно совершать блудодейственное поругание узниц. — От охранника пахло свежим вином. Он попытался поцеловать вывороченными губами Ноему, но мы отшвырнули его. От неожиданного сопротивления он протрезвел. Лицо его отвердело и посерело от злости.
— До вас, милые, видно, не дошло, куда вы прибежали. — И улыбнулся, предвкушая отмщение в недалеком будущем. И от улыбки охранника, и от слов его стало жутковато.
Поезд, пшикнув, остановился.
— Всем встать! — рявкнул охранник. Его голос разбил напряженность. Все зашевелились. Никакой станции за окнами не было. У вагона нас встречали охранники с лающими псами. Охранники были в белых одеждах, очень похожих на богослужебные одежды сифитов. Из окон других вагонов выглядывали люди и испуганно смотрели на нас. Мне показалось, что в одном из окон мелькнула лысина Йота.
— Что они себе позволяют? — возмущался мужской голос в соседнем вагоне. — Сейчас не… Вы ответите!..
— Вы можете совершенно свободно присоединиться к ним!
— Это неслыханная дерзость злых мужчин и злых женщин! — кричал из соседнего вагона свободолюбивый пассажир.
— Мужчина, уймитесь!
Псы брехали, не утихая. Бедную толпу под лай погнали в горы. Охранники зажгли факелы. Под нашими ногами вилась недобрая тропа. Мы шли довольно долго среди каменистых нагромождений. Впереди — длинный подъем над самой кручей. Ноема держала меня за руку ниже локтя. Она как бы притаилась возле меня. Кто-то наизусть читал блаженства Еноха:
— Блажен человек, который не направит сердце свое злобою на всякого человека…
— О чем думаешь, Ной? — спросила Ноема.
Я грустно улыбнулся.
— Я всегда говорил, что я — не тот самый Ной, но в глубине души, где-то очень глубоко-глубоко, мне хотелось, чтобы я был тем самым Ноем…
— И мне хотелось, чтобы ты был тем самым Ноем, — поспешно сказала Ноема.
Я узнал местность, по которой вели нас, и спросил Ноему:
— Знаешь, где мы?
— Нет.
— Это наше пастбище, только мы подходим с другой стороны. Посмотри туда…
Над скалами на фоне луны замерла каменная тигрица с котенком в зубах.
— Они уже установили идола скульптора Нира.
Легкое облако поплыло над нами. Но, похоже, заметили его только я и Ноема. Собакам надоело лаять. Шли в тишине, только хруст снега уносился к луне и звездам, да время от времени задний охранник окриками подгонял отстающих. Взглядом я искал жертвенник, на котором мне посчастливилось служить, и вдруг неподалеку от заледенелого пруда увидел блестящий при луне купол.
— Они восстановили и храм, Ной!
У подножья Нирова идола нам велено было остановиться. Перед нами кружком воткнули факелы. Снег под ними стал таять. Пламя завораживало. Охранники с вымазанными мелом лицами выстроились за факелами в линию и вложили стрелы в арбалеты. Я почувствовал жалость к стоящим рядом со мной соузникам и огромное желание оказать им хоть какую-то поддержку. Многие плакали, потому что пришло время слез. Были слышны слабенькие вопли.
— Братья и сестры! Бог сифитов неведом злым!.. — И я заговорил о том, что жившие не по лжи и погибшие до потопа ценны в очах Господа и будут спасены для жизни вечной. Я говорил о том, что все знали и без меня, и когда говорил, увидел, что снег под факелами растаял, и на проталине, влажные и неуверенные, дрожали сиреневые колокольчики. Охранники подняли заряженные арбалеты. Языкозлобный голос выкрикнул: