Милорд
Шрифт:
Мартин наблюдал за ее весельем без малейшего интереса. Мари обернулась к нему, и в ее глазах сияли отблески всех багровых вспышек. Она что-то лихорадочно шептала, не переставая улыбаться, и казалась совершенно счастливой.
Он не хотел торопить. Ничего хорошего ее точно так не обрадовало бы, а слушать очередную дрянь, до которой она додумалась, не хотелось.
— Нет, ты только послушай!.. — вдруг Мари осеклась, и новое выражение — тревожно-задумчивое — смыло радость с ее лица. — Но если я скажу, то он… — она бросила быстрый взгляд на проем, а потом уронила
Мари всхлипнула, а потом взмахнула руками — черный бархат рукавов взметнулся, как крылья — и исчезла. Впервые так нарочито и театрально, не пытаясь казаться живой.
И только когда она пропала, словно унеся с собой тень, заволакивающую комнату, Мартин заметил, что проем заполнен каким-то особенным светом, теплым, с оттенком старого золота.
Сначала он не хотел подходить, отчетливо осознавая, что увиденное будет очередным болезненным укором, но потом не выдержал и наклонился над порогом, чтобы заглянуть в сон, который снился Виктору.
Сознание топила забытая, звонкая нежность. Мартин с первого взгляда узнал старый актовый зал в школе — полутьма, отзвуки вальса «Под небом Парижа», почему-то в исполнении Мирей Матье, а не Эдит Пиаф, которую обожала Мари. Виктор с Ришей стояли на коленях, взрослые, растерянные, но бестолково хватающие друг друга за руки, как дети, которым мир еще кажется особенно зыбким. И руки у Риши были теплыми и ласковыми.
— Я тебя искал, — прошептал Виктор, касаясь кончиками пальцев ее лица.
— Я тоже тебя искала, — ответила она, и слезы блестели в голубых глазах, словно капли дождя в высоком летнем небе. — Зачем ты уехал?
Он только тяжело дышал, жадно глядя на ее лицо — много лет Риша приходила к нему в кошмарах или путаных снах, где ее образ сливался с образами Леры, Ники и Мари, а иногда почему-то и его матери. Но теперь она здесь — такая, какой должна была стать, и только Мартин знал, что это он, таким же жадным взглядом на портрет, выбросил куда-то в общую память этот образ.
Наконец, Виктор подался вперед, притянул ее к себе, спрятав лицо в ее волосах. Этот момент он чувствовал особенно остро, осознавая его горькую лживость. Чувствовал, что в душе нет и никогда не было отравляющей тьмы. Что девушка, которая прижимается к нему, плачет и шепчет, шепчет, как он нужен, как она любила все эти годы, как… что это и была настоящая жизнь.
Та, что была так близко — протянуть руку, остаться тогда в Ришиной спальне, лежать рядом на смятых простынях, вытирать с ее губ все отравляющие, мерзкие слова и повторять за Мари утешающую ложь, только теперь совсем по-другому. Говорить, что ничего не случилось, что все это — лишь дурной сон, которому никогда не стать явью.
Где-то в другом, Правильном Мире, Виктор так и поступил, и теперь упивался возможностью подглядеть, как горели бы глаза Риши, и какими по-особенному нежными стали бы ее пальцы.
Мартин
Он пересел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.
Почему-то было все равно. Может, это смерть, близость которой он чувствовал, как сквозняк, задувающий в проем, не давала осколкам прошлого вонзаться в сознание.
Сон пришел быстро, тусклый и желтый, словно свет керосиновой лампы. Сначала забрал слабую горечь подсмотренной сцены и очередной нечаянный порыв жалости к Мари — от него и так почти ничего не осталось. Затем — ослабил удавку мучительного стыда, туже затянувшуюся от признания. А потом притупил страх, оставив только остывшую тоску.
Этого оказалось достаточно. Мартин спал, и даже во сне на лице лежала печать усталости тяжелой и темной, как грозовые тучи.
Он спал и не видел, как Мари стоит в углу и, глядя прямо на него, трет, трет перчатками руки — часто, истерично, — а по лицу ее катятся слезы.
…
Багажа у них не было, поэтому выйдя из аэропорта Виктор сразу сел в такси — в ближайшую к выходу машину.
— Видок у тебя усталый, сынок, — заметил пожилой вислоусый водитель с красной, покрытой испариной шеей. — Издалека летишь?
Виктор метнул на него ненавидящий взгляд, а потом сказал дрожащим голосом:
— Мама умирает. Вот с женой все бросили, приехали попрощаться и сестре помочь — вы уж езжайте быстрее, если можно…
Мартин только фыркнул, от него не раздалось даже слабого фона осуждения. Виктор поморщился и отвернулся к окну — ну еще бы, он ведь сплошное разочарование непогрешимого, чтоб его, Мартина. Зато водитель словно не замечал светофоров, сигналил пешеходам, что не собирается пропускать, а стрелка на спидометре то и дело конвульсивно дергалась. И все же он ехал слишком медленно.
Ника сидела на переднем сидении, подставив лицо горячему пыльному потоку воздуха, бьющему из окна. Виктор старался на нее не смотреть — отвращение ослабло, но все еще затмевало остальные чувства.
Они уже подъезжали к дому, когда в раскрытое окно ворвался обрывок фразы — Виктор даже не различил слов, только голос и раздраженные интонации.
— Останови! — рявкнул он, дернув подголовник водительского сидения.
Таксист оборачивался целую вечность. Виктор не глядя выгреб несколько мятых купюр из портмоне и швырнул на приборную панель.
— А как же мама? — озадаченно спросил водитель, все же остановившись и включив аварийку. Видимо, побоялся что бесноватый пассажир выскочит прямо на ходу.
— Пусть подыхает, — бросил он, хлопнув дверью, и бросился туда, где слышал голос.
Лера действительно стояла у дороги и ругалась с каким-то щуплым мальчишкой. Ростом она едва доставала ему до плеча, но казалось нависала над ним, и каждое слово будто вколачивала ему в голову:
— Понятия! Не имею! Где он шляется! В моем доме ничем не торгуют!