Милорд
Шрифт:
…
Они стояли у неприметной двери с тускло золотящейся в синих сумерках вывеской. Лера курила, кутаясь в бархатный зеленый жакет. Виктор смотрел на пляшущий рыжий огонек, отрешившись от происходящего. В сумке у него лежал завернутый в несколько слоев ткани заряженный пистолет и красный платок, тот самый, от костюма Виконта, хранящий намертво въевшиеся прикосновения Мари.
Перед выходом Виктор отчетливо чувствовал сомнения Мартина. Он точно знал, что Мартин понял, что пистолет настоящий, патроны — боевые, и что Виктор не дурак и в людей палить не собирается.
Он
Пару таблеток он приготовил заранее. Оставил две дозы для личного пользования, как раз на этот случай. Таблетки лежали в нагрудном кармане жилета, и Виктор отчетливо ощущал их даже сквозь два слоя ткани.
— Принимай и пошли. Холодно, — поторопила его Лера.
«Мартин, я клянусь тебе, что никого убивать не собираюсь. Если тебе очень надо — я могу вспомнить в подробностях прошлый визит. Но…»
«Ты можешь просто попросить меня выйти», — спокойно сказал он, глядя на таблетки на его ладони.
«И ты…»
«Уйду. Я очень удивлюсь, если ты ходишь в бордель убивать. Не надо унижаться и унижать меня. Иди и делай, что собирался».
Виктор помолчал несколько секунд, а потом убрал таблетки обратно в карман.
«Спасибо».
Мартин, махнув рукой, поднялся с кресла, снял со спинки сюртук и вышел во вторую дверь. Виктор стоял, растерянно глядя на сгущающуюся вокруг вывески темноту. Он не ожидал от Мартина такой покладистости. Но он был прав — Виктор действительно не хотел унижать ни его, ни себя, так отчаянно защищая свои секреты.
— Ну? — Лера дернула его за рукав. Он сжал ее ладонь, затянутую в узкую кашемировую перчатку, и толкнул дверь.
В нос ударил приторно-липкий запах фруктового табака. Виктор поморщился — его всегда раздражала привычка курить кальяны в подобных заведениях, разыгрывая из себя шейхов.
Он старался не смотреть по сторонам. Вульгарный интерьер вызывал нарастающее глухое бешенство. Все — обои, ковры, оттоманки, на кой-то черт стоящие даже в коридорах — все это было нарочито кичевым. Красный и золотой цвета, подушечки, кисточки, вышитые узоры — он не видел ни малейшего смысла во всем этом. Мучительно хотелось простых форм и приглушенных цветов.
Он чувствовал, как горло сжимает спазм, словно не хватало воздуха.
Впрочем, со стороны это было незаметно — в каждом из многочисленных огромных зеркал в тяжелых золоченых рамах, висевших на стенах, он видел свое непроницаемо-высокомерное лицо и идеально прямую спину.
Комната и инвентарь были забронированы и оплачены. Он прошел мимо администратора, не удостоив
Здесь не было ничего красного и золотого. Никаких подушек, ковриков, рюшечек и прочей дряни, которая так раздражала. Только широкая кровать с черным шелком простыней и скобы, вбитые в стены и кое-где даже на полу.
Лера, фыркнув, скинула жакет прямо на кровать. Он поморщился, но ничего не сказал.
— И как ты там будешь без меня? — риторически спросила она, открывая сумку и вытаскивая из нее свернутую тугой спиралью тускло поблескивающую плеть.
— Мне будет тебя не хватать, — просто сказал он, снимая пиджак.
…
Мартин почувствовал, как кто-то положил подбородок ему на плечо и обнял сзади. Вздрогнул, но не стал прогонять.
— Надо же, твоя первая жертва тоже была бессмысленной — по-моему ремень бы его вполне устроил, — заметила Мари.
— Тогда — не устроил бы, — фаталистично вздохнул Мартин.
— Я правильно понимаю — вторая девочка нужна только чтобы пистолет у его виска держать и платком его душить?
— Да, Лере было бы неудобно.
— А если на курок нажмет?
— Мы с тобой уже не узнаем, но я бы не надеялся.
…
Плечи и спина горели, наполняясь медленно разливающейся тяжестью. Он чувствовал, как прохладный шелк простыней быстро нагревается под разгоряченной обнаженной кожей, под которой глухо пульсировала боль.
— Полегчало? — меланхолично спросила Лера, подсовывая ему пепельницу. Виктор потушил окурок и потянул из пачки новую сигарету.
Он не знал честного ответа на этот вопрос. Сестра чувствовала ложь также чутко, как и он.
Было ли ему легче?
Ему нравился этот ритуал — унизительный, болезненный и грязный, как и большинство его желаний. И он действительно приносил облегчение. Ему были необходимы режуще-обжигающая боль и ледяная смерть, едва заметно пахнущая металлом и сильнее — маслом и неуместно — теплым цветочным кремом для рук девушки, которая прижимала дуло пистолета к его виску.
Но облегчение было коротким. Тьма в душе не принимала жертву, потому что эта боль приносила слишком много удовольствия — она тоже не терпела фальши.
Чего он добивался? Наказывал себя или просто потакал своим желаниям, как и все эти годы?
— Полегчало, — привычно соврал он.
— Может перестанем сюда таскаться? Я бы на твоем месте не забывала, что ты из себя великий чистоплюй, а тут можно хламидиоз подхватить просто лежа на кровати, вот как ты сейчас. Если бы еще кого-нибудь здесь трахал — я бы не пережила. Я тебя могу и дома погладить, а пистолет дадим подержать Нике.