Милорд
Шрифт:
И от этого тьма в душе вдруг улеглась, словно пристыженная строгим взглядом. Без боли, без самоистязаний, легко, как никогда раньше.
Но и это не принесло ни облегчения, ни радости.
Презрительно фыркнув, Виктор встал из-за стола и отправился в спальню собирать вещи. Нужно было еще найти паспорт Ники.
Но что-то в глубине души недовольно ворчало, стремясь вырваться наружу.
Крыса, запертая в душе, никогда не прощала унижений.
…
Мартин
У него не было сил даже встать, к беседке он буквально приполз и растянулся на светлых досках едва закрыв за собой дверь в комнату. Только спустя несколько часов он смог справиться с дурнотой и сесть. За это время рассохшиеся доски, впивавшиеся в щеку занозами, снова стали гладкими и заблестели свежим лаком — такими же, как когда он их только создал. Сначала Мартин не мог понять, в чем дело, но потом до него дошло — доски попросту напитались кровью, вытекавшей из порезов.
Один раз у него получилось повлиять на Виктора. Тогда он сжимал решетку в проеме и по ней тоже текло что-то черное. Тогда Мартин не задумывался, что происходит — он спасал отца Риши. И ему удалось заставить Виктора выйти из дома, поддавшись внушенной Мартином паранойе, а потом услышать выстрел, которого в реальности не было.
Сейчас требовались радикальные меры.
Мартин никуда не уходил в эти два дня. Сидел в проеме, не спал, не сводил глаз с происходящего. Когда Виктор засыпал — внимательно следил за образами, рождавшимися в воспаленном сознании.
Он не знал, удалось бы ему заставить Виктора ехать в больницу, но в этом все равно не было смысла. Лечение возможно, только если оба согласны.
Зато он смог убедить Виктора, что он остался один. Спрятаться, отгородиться и заставить сомневаться в собственном рассудке. А потом, хотя у Мартина уже почти не было сил — внушить мысль о самоубийстве. В крайнем случае у него появился шанс все-таки заставить Виктора покончить с ними обоими.
Ему нужно было узнать границы своих возможностей. В начавшейся партии у него не было иного оружия, кроме влияния на Виктора. Не важно чем — шантажом, уговорами, угрозами или полумистической властью, которую давала ему кровь.
Даже такое простое внушение, такой простой спектакль потребовали от него слишком много. Двое суток он просто прятался, делая небольшие надрезы и сливая кровь в проем по капле. И под конец почти потерял над собой контроль и ему едва удалось скрыть от Виктора свой ужас, когда он предложил ломать Нике пальцы и потом, когда хотел отыграться за его равнодушие.
Он верил, что Виктор может это сделать, и понятия не имел, сможет ли его остановить. Но, к счастью, на этот раз темнота в его душе подчинилась законам спектакля — без зрителя нет истории.
Мартин вдруг почувствовал, как кто-то взял его за руку и медленно приподнял. Платок соскользнул с запястья и заживающих порезов коснулось что-то теплое. Кто-то слизывал кровь кончиком языка.
— Проваливай, —
— Какой ты злой стал, котенок.
Он слышал голос Мари и чувствовал прикосновения. И это нисколько не радовало — она была лишним персонажем в его постановке.
— Ошибаешься, — немедленно отозвалась она на мысль. — Это я руковожу этим спектаклем. Та твоя часть, которая выглядит как я — худшая часть.
— Я пытаюсь спасти, а не покалечить, — огрызнулся он.
— Так и я не Мари, хороший. Мари умерла, помнишь?
— Какого черта именно в тебя решила трансформироваться моя совесть, а? — простонал он, открывая глаза и с трудом фокусируя взгляд на сидящей рядом женщине.
— Может я тебе нравилась при жизни? — она подалась вперед, и Мартин с отвращением почувствовал знакомый пудровый запах духов, напоминавший сладковатый душок разложения. — Может, ты был в меня немного влюб-лен?
— А ты при жизни была такая же блудливая дрянь? — меланхолично поинтересовался он.
— Как грубо, — поморщилась она, отстраняясь.
Мартин снова закрыл глаза. Кажется, он остался в одиночестве. Это радовало — Мари была последним человеком, которого он хотел бы видеть рядом. Даже ее призрак, даже воспоминания о ней не были ему нужны.
Он не верил в успех лечения. Виктор непредсказуем, а главное — он врет. Мартин безошибочно чувствовал постоянную фальшь в его словах и даже в воспоминаниях. Но точно знал, какие были правдивы — те, где он упивался чьей-то болью. От воспоминаний о чувствах, которые вызывала агонизирующая собака его до сих пор мутило. Хуже было только ощущение животной эйфории, когда Ника села в машину.
А ведь в тот день они только довезли умирающего Генри до ветеринарной клиники. Виктор потом даже соизволил похоронить пса в лесополосе, но уже без Ники. Она в тот день вернулась домой, договорившись встретиться с Виктором после похорон.
Мартин помнил циничную мысль, мелькнувшую у Виктора когда он провожал Нику: «Если тебя так тяготит твое одиночество — ты больше никогда не будешь одинока». Виктор нашел лучший способ сразу привязать ее к себе — просто дал почувствовать себя нужной и постепенно повышал ставки.
— Удивительно, как вы с ним оказались похожи в способности находить в душах уязвимые места, — усмехнувшись, обратился он к невидимой Мари.
Сначала Ника нужна была ошеломленному болью молодому человеку, который на ее глазах потерял друга.
Затем — страстно влюбленному в нее. Виктор не скупился на слова и лгал так самозабвенно, что сам верил во все, что говорил. А потом ненавидел ее за то, что на самом деле эти слова предназначались другой.
Ненависть росла с каждой ложью, каждый день.