Милочка
Шрифт:
— Да, бабуся! — смиренно соглашалась и Милочка.
— Вот ужо погоди… приберу я тебя к рукам, — утешала себя бабушка.
— Да, да, бабусенька! Приберите, да хорошенько крепче… Вот так, вот так!
И шалунья все крепче и крепче обнимала бабушку за шею, решительно не обращая ни малейшего внимания на то, что очки у бабушки почти уже совсем сползли с носу.
Бабушка взяла Милочку за ухо, как бы собираясь надрать это маленькое, нежное ушко, но, по-видимому, раздумала и вместо того, как оказалось, она приклонила к себе Милочкино личико и целовала его…
Вскоре
— Бабуся! Знаете, что я вам скажу… — говорила однажды Милочка, возвратившись домой из своих дальних странствований. — Тетка-то Аксинья ведь очень больна!
— Это что еще за тетка Аксинья? — с удивлением спросила бабушка, строго посмотрев на Милочку.
— Вы ее не знаете?.. Ее зовут Аксиньей Михайловной… зовут также Аксиньей кривой… Она, знаете, на один глаз не видит… — пояснила Милочка. — Она уж старушка, такая старенькая-старенькая, — живет на Перепелкиных Выселках… Она — бедная; живет одна… И представьте, бабуся, около нее никого нету… И вот теперь лежит больная, некому напиться подать, только соседки заходят к ней изредка… Я вот посидела у нее сегодня утром…
— Ну, что ж такое! Ведь мало ли больных по деревням… — возразила бабушка. — У них, милая, свое сельское начальство есть…
— Начальство! Начальство!.. А мы-то что же! — перебила Милочка. — А мы, бабуся, вот что сделаем: сходимте к ней… ведь вы можете полечить ее!
— Пускай к доктору везут… а я что ж за лекарь! — проговорила бабушка, углубляясь в свое вязанье.
— Да теперь, говорят, пора рабочая, некогда возиться с ней, никто в город не поедет! — объяснила Милочка. — А у нас, бабуся, ведь особенной работы нет… Сходите, бабусенька! Ведь это недалеко… Перейти реку можно по брёвнушку, я проведу вас отлично… потом прямо через овраг…
— Благодарю! — с усмешкой промолвила бабушка.
Она уж несколько лет и за рекой-то не бывала; а тут пойдет через реку «по брёвнушку» и станет ползать по оврагам.
— Пойдемте, пойдемте же скорее, бабуся! — не слушая ее, говорила Милочка.
— Да отвяжись ты! Вот еще выдумала! Стану я по деревням шататься! — ворчала бабушка, продолжая вязать чулок. — Все глупости выдумываешь… Уж который год я из дому не выхожу… а она тут пристала.
— Как это — «из дому не выходите»? Ведь в церковь же ездите? — возразила Милочка.
— Вот тоже сравнила!.. В церковь, конечно, езжу.
— А знаете, бабусенька, навестить больного — все равно, что навестить Христа… заключенного в тюрьме тоже… Я уж это наверное знаю! — с жаром говорила Милочка. — Мне мамаша читала Евангелие, там это сказано… да и сама мамаша мне говорила не раз… Сходимте, милая, полечите Аксинью, право! И потом наймите какую-нибудь женщину походить за ней, пока она больна… Ну, пожалуйста, голубушка, пойдемте! Нехорошо же, бабуська, не слушаться Евангелия.
Бабушка украдкой посмотрела на Милочку, на ее блестящие глазки, на разгоревшиеся ее щеки, сердито покачала головой, поворчала о том, что «яйца курицу не учат», что она получше ее знает Евангелие, но тем не менее случилось, что через час времени
Когда серые благополучно доставили в Ивановское бабушку со внучкой, Евдокия Александровна, оставшись одна, долго рассуждала сама с собой.
«Девочка добрая, конечно… Сердце у нее золотое! — шептала она про себя, взявшись за чулок: — но воспитание — ужасное… Ну, да я скоро управлюсь с ней… Скоро! Перестанет она этак вольничать!»
VI
Кого-то в самом деле прибирают к рукам
Время шло, а Милочка все еще пользовалась полною свободой: ходила навещать своих деревенских знакомых, одна бегала купаться, лазила в окна, Евдокию Александровну по-прежнему звала «бабусей» или «бабусенькой», по-прежнему вмешивалась «не в свое дело» и «совала нос, куда ее не спрашивали», — ну, одним словом, оставалась по-прежнему «вольницей».
За то сама бабушка, Евдокия Александровна, заметно изменила свой образ жизни.
Она уже давно свое домашнее хозяйство поручила Марфе и Дуняше, а полевыми работами и вообще всеми делами в Ивановском заведывал староста, каждый день приходивший к ней с отчетом и каждый раз, говоря о положении дел, начинавший свой рапорт словами: «В усадьбе, матушка Евдокия Александровна, все обстоит благополучно», хоть затем иногда ему и приходилось докладывать о том, что подохла телушка или волк корову «задрал», или заболел рабочий, или что-нибудь подобное в том же роде.
Бабушка уже давно вела сидячую жизнь: из спальни она переходила в столовую — в свое кресло, из столовой, летом, в хорошую погоду, иногда ходила посидеть на балкон, оттуда опять возвращалась в столовую, а из столовой после ужина шла спать. Вот и все ее переходы в течение дня. Только еще изредка она спускалась в цветник и заглядывала в ближайшую к дому аллею.
Теперь же, когда она решилась повнимательнее заняться Милочкой, ей пришлось часто оставлять свое мягкое, покойное кресло.
Началось с того, что Милочка уговорила ее пойти с ней в сад и пройтись по двум или по трем аллеям.
— Ах, душечка! Я уж так давно не ходила туда! — отнекивалась бабушка. — Там, я думаю, сыро…
— Что вы, бабуся, где же теперь «сыро»? — возражала ей внучка. — Теперь и болота-то высохли. Почти две недели не было дождя…
— Ноги, милая, стары… силы у меня не прежние! — говорила бабушка: ей даже было страшно подумать о том, чтобы оставить свое покойное кресло и идти «шататься» по саду.
— Ничего, бабуся! Как-нибудь, потихоньку-помаленьку… Вам нужно ходить, моцион полезен, — а вы все сидите! Как же это можно! — убеждала ее Милочка. — Так ведь и без болезни больны будете… Непременно вам нужно гулять!