Миллионы, миллионы японцев...
Шрифт:
Почти за всеми столиками сидели молодые пары. Вкусная еда толкала Темпи на зубоскальство:
— После капитуляции Япония объявила миру мир. В своей политике она руководствуется четким и ясным принципом, понятным всем и каждому, — о нем громко трубят военные преступники, сменяющие один другого у кормила власти. Вот он во всей его наготе: «У Японии нет ни друзей, ни врагов, у Японии есть только интересы».
— У нее по крайней мере нет армии и воинской повинности.
— Что да, то да — армии нет! У Японии была только резервная полиция, преобразованная в Силы национальной безопасности (получившие по этому случаю танки, официально именуемые специальным транспортом), которые
— Ладно... Но народ больше не пойдет воевать! Он должен был понять: разгром, безоговорочная капитуляция, Хиросима, Нагасаки...
Темпи рассмеялся. Я думал, что он никогда не остановится. У пар, сидящих вокруг, стыла еда. Мало-помалу они тоже начали смеяться, за компанию с нами, уткнувшись носами в тарелки.
— Народ покорен, — горестно продолжал Темпи. — Командует меньшинство, всегда одно и то же, — военные преступники, из которых несколько главных (попросту говоря, чудом избежавших виселицы) все еще составляют большинство во всех японских правительствах с 1952 года, года независимости. Та же неистребимая горсточка упорствующих вояк будет командовать, а масса — подчиняться!
— Но почему, Темпи?
— Почему! Сразу видно, что ты европеец! Японец никогда не спрашивает почему.
Я не мог больше выносить эти насмешки. Я умолк и даже перестал на него смотреть. Продолжавшееся вокруг негромкое, почти неслышное кудахтанье тоже стало мне невыносимо.
Так мы и замкнулись в долгом молчании. Потом он снова заговорил, но уже совсем другим голосом — низким, полным нежности.
— Теперь ты вообразишь, что я их не люблю!
Я посмотрел на него — одних его глаз было достаточно, чтобы устыдиться такой мысли.
— Десять лет я здесь, и десять лет меня зовут обратно во Францию, десять лет я никак не могу оторваться от Японии, десять лет я составляю ее частицу... Знаешь, в этом-то, наверное, и заключается прелесть, очарование Японии, о котором тебе говорили восхищенные туристы... Угощайся, пользуйся случаем, ты не найдешь ресторана, где подают такой сыр. Ты ешь его с салатом? Я тоже попробую это сочетание.
По моему примеру он разрезал свой сыр на квадратики, положил их себе в салат и задумчиво перемешал.
— Ты знаешь Шарло? — вдруг спросил он.
— Что? Какого Шарло?
— Шарло, Шарло Чарли Чаплина. Ты его любишь, правда?
— Еще бы!
— Ты не любишь его меньше оттого, что он бросается головой вперед под удары, которые на него сыплются. Ты не любишь его меньше оттого, что на него все шишки валятся. Скажи пожалуйста, оказывается, сыр с салатом — неплохое сочетание. Век живи, век учись!
Все японцы, которых я встречал, — от мадам Мото до главного редактора, от мадемуазель Ринго до ее «близкого друга», от Короля Покрышек до посыльного в европейском отеле — проходили в моей голове чередой в толпе других, промелькнувших в Асакусе, в Гиндзе...
— Шарло в масштабе целого народа? — вздохнув, спросил я.
Тем же медлительным, благодушным голосом Темпи продолжал:
— До дня поражения японский народ всегда слышал только о победах своей армии, авиации, флота... В тот день было объявлено,
Темпи попросил счет. Когда мы проходили через зал к выходу, он остановил меня посередине и шепнул на ухо:
— Взгляни на них... Нет, ты только посмотри! Пары, сидевшие за столиками вокруг нас, разрезали сыр на кусочки и клали в салат — не все, но многие.
— Вот черти, — нежно пробормотал Темпи.
16 часов
В то же воскресенье. Моросит дождь, дует шквальный ветер...
Я мог бы держать пари на свою сшитую на заказ рубашку, что не найти второго простофилю, который попал бы в Токио при более дурацких обстоятельствах, чем я. Тем не менее такой простофиля нашелся. Это славный Ян Маклеод, заместитель редактора лондонской газеты «Дейли скетч», не больше не меньше! У нас были все основания подружиться после трех глотков шотландского виски. История этого английского гражданина, разносторонне образованного и достойного во всех отношениях, еще нелепее моей, и у него еще не было времени найти ей правдоподобное объяснение.
— Я пока ничего не понимаю, — признался он. — Три дня назад мне и в голову не приходило, что я окажусь в Японии. У меня есть добрый приятель, заведующий лондонским отделением «Трансворлд Эйрлайнс». Он сказал: «Садись-ка в самолет, он летит в Токио, ты немного развеешься...» Понимаете, я думал, он шутит...
Мой друг Маклеод завтра утренним самолетом возвращается в Лондон, а пока он не желает выходить из гостиницы. В трудную минуту жизни я, насколько это в моих силах, поддержал старого товарища. Мы достигли высоты суждений, которая возвращает земному шару его подлинные масштабы.
— Скажите-ка, старина, ваш приятель из «Трансворлд Эйрлайнс» тоже любит шотландское виски?
— Его отец — шотландец...
И лишь довольно много времени спустя мистер Маклеод скептически добавил:
— Разумеется... Так или иначе... В конце концов всему можно найти объяснение.
17 часов
Там же
Мадам Мото все нет и нет. Она просила ждать ее в гостинице. Она зайдет за мной после обеда, так как у нас свидание с журналистом, «очень-очень важным», из «центрального органа» Японии, выходящего тиражом миллион триста тысяч. Желая меня заинтересовать, она описала эту газету как настоящий трест, имеющий также свои радио- и телепрограммы... Итак, я должен был прочувствовать всю важность свидания иотреагировать на такую удачу, возможно топая ногами от радости.
Что касается периодической печати, я вспомнил одну подробность: ежедневная бейсбольная газета поместила фото Его шинного превосходительства, ведущего со мной беседу. Мы отправились в редакцию вышеупомянутого органа. Мадемуазель Ринго вызвала репортеришку и стала вместе со мной ждать его у входа. Вскоре он подлетел и вручил Подлеску два экземпляра газеты, воспроизведшей историческое фото. Проверив его наличие, довольная Ринго сунула несколько бумажек по тысяче иен резвому репортеру, и он тотчас же скрылся в своем билдинге. Все прошло так гладко! Я решил, что эти двое молодых людей давно уже поддерживают деловые контакты...