Милая С...

От переводчика:

Это письмо было написано Антуаном де Сент–Экзюпери одной знакомой женщине, бельгийке. Их знакомство

произошло в Брюсселе, затем она вышла замуж за немца и уехала с ним в Йену, где Сент–Экзюпери снова встретился с ней во время своей поездки по Германии в начале 1939–го (германские власти пригласили известного писателя и летчика в пропагандистских целях; результат, как известно, был обратный: Сент–Экзюпери окончательно уяснил себе бесчеловечный облик фашизма и оборвал поездку). Письмо было отправлено с оказией, в одном конверте с несколькими любительскими фотографиями и засушенным цветком… После войны оно долго странствовало из рук в руки — и только сейчас опубликовано на официальном сайте Фонда Сент–Экзюпери племянником писателя и президентом Фонда Фредериком д'Аге.

Дмитрий Кузьмин

Не пишите мне сюда: завтра я уезжаю из Лиона

Гранд–Отель, Лион

Милая С…,

возвращаясь из долгого путешествия, я оказался проездом в Лионе, здесь меня ждала почта за целый месяц, которую надо было как–то сбыть с рук. Но вот передо мной ваши письма — и они принесли мне куда больше радости, чем вы можете себе представить…

Одно дело — толпа народу, совсем другое — те, с кем хочешь свидеться снова. Их не так много — но как же они рассеяны! Мои друзья покоряют мир: один в Чили, другой в Сайгоне, третий в Нью–Йорке… Вот теперь и Йена, ничего не говорившая моему сердцу, всего лишь имя на карте — обретает свое лицо. Милая С…, Вы делаете эту планету чуть более обитаемой. Это ведь я так собираю себе приемную семью — из тех, кто меня никогда не обманывал…

Конечно, встретить человека — это подарок судьбы. Но люди не встречаются — они обретают друг друга. Обретают мало–помалу, как потерявшийся в детстве ребенок по одному отыскивает разбросанных по свету родных… Если бы люди тратили чуть больше сил

на то, чтобы искать и открывать то, что их объединяет, а не умножать то, что их разделяет, — быть может, нам удалось бы жить в мире. Как–то мне довелось в Мексике ужинать вместе с моими попутчиками, которых я впервые видел. И оказалось, что мы думаем одинаково — о жизни, об искусстве, о свершениях… Мне поначалу это показалось совершенно естественным, а потом я вдруг почувствовал, что это — чудо. Мы воспитывались за десять тысяч километров друг от друга, в таком разном окружении, мы наследовали таким несходным цивилизациям, усваивали столь различные предрассудки, — и тем не менее мы были так похожи, как будто нас вскормила одна мать. Таинственная мать, о которой у нас не осталось воспоминаний…

Никогда я не сдамся пресыщению. Со мной всегда будет эта тайная, и бьющая через край, и такая необъяснимая радость, как тогда за ужином, как тогда при встрече в Брюсселе, в те мгновения, выпавшие почти случайно, — я снова буду переживать то согласие, созвучие без лишних слов, то восхитительное ощущение человеческого присутствия. Это выше всяких границ — и дает надежду. С…, Вы мне чуточку помогли — и теперь я верю в чудо. Как бы ни грохотали пушки — я не могу разувериться в человеке. Я Вас видел всего два раза, но Вы — друг. И мы совсем недалеко друг от друга.

Знаете, есть один образ — мне кажется, он очень вдохновляет. Лодочники курсируют в сплошном тумане, каждый на борту своего суденышка. Каждый затерян в белой пустыне, ничего не видно за двадцать метров, можно поверить, что ты один на свете. Но время от времени кто–то из них окликает: «Эгей!» И другие лодочники отвечают ему тем же. И каждый ободрен и обнадежен живым дружеским присутствием. Нет больше ни тумана, ни одиночества. Эгей! — летят навстречу друг другу чудесные оклики. Каждому лодочнику принадлежит богатство — эти перекликающиеся возгласы, и когда среди них возникает, доносится откуда–то из глубины тумана новый голос, а значит — там, в тумане, рождается новое чудо человеческого присутствия, — тогда лодочник налегает на весла с сердцем, полным тепла.

Эгей, С…! — Я хочу, чтобы мы свиделись снова.

Ваш друг

Антуан де Сент–Экзюпери