Миксы
Шрифт:
Отяжелевшая, густая, насытившаяся миксамёба остановилась и начала звать.
Валерик проснулся от поцелуя. Поцелуй был горячим и жарким. Его хотелось сбросить с себя, как ватное одеяло в июльскую ночь. Но он был Лерин, и Валерик замер и принял его, как приторное лекарство, чувствуя скорее необходимость, чем наслаждение.
Сердце колотилось, потому что он впервые понял, что Лерин – Лерин! – поцелуй может быть неприятен. И терпел, потому что знал: завтра он захочет этого, потому что хотел вчера... А значит, сегодня
Валерик вряд ли умел целоваться. Он ответил Лере, как мог, но очень осторожно, ещё более боясь испортить всё неуклюжим движением, чем бездействием.
Потом заплакал малыш, и Лера ушла.
Валерик чувствовал себя спящей красавицей: с тех пор, как она начала его целовать, и до того, как ушла, он так и не открыл глаз. И он не знал, чего Лера хотела: просто выразить благодарность или чего-то большего.
Льва рядом не было, и спросить было не у кого.
Утром, когда Валерик встал, чтобы идти на работу, Лера уже была на кухне. Она только что сварила себе овсянку на воде и заправила её мюслями из сомнительного вида банки. Валерик не посмел отказаться, когда Лера предложила ему порцию, и потом, когда шёл к маршрутке, его слегка подташнивало от склизкой, полуостывшей каши и размокших приторных кусочков.
Лера вышла на крыльцо проводить его и поцеловала в щёку. Поцелуй вышел у неё не сестринским, а почти таким же откровенным, как ночной. Валерик шёл и чувствовал её руку на своём затылке и прикосновение её мягкой груди к своей, и, может быть, его подташнивало от волнения и возбуждения, а вовсе не от каши.
В маршрутке пришлось положить на колени портфель: ничего, кажется, не выдавало Валериковых чувств, но он всё равно боялся опозориться.
Он всё портил на работе в этот день, и Александр Николаевич в конце концов вышел из себя, что Валерик видел впервые в жизни.
Мыслями он был дома, барахтался в поцелуях, ел овсяную кашу на воде, спал под слишком тёплым одеялом...
А Леру встретил на крыльце. Она, казалось, высматривала его, сидя на перилах.
Её спина прислонилась к опоре крыльца, а согнутые в коленях ноги стояли на венчающей перила доске. На ногах были круглоносые балетки и, подойдя, Валерик увидел, как вольно сидят они на узкой ступне, и ещё увидел тонкие струны сухожилий, бегущих к пальцам. Нога была чуть загорелой, и кожа мерцала в мягких предзакатных лучах шёлковым блеском.
На Лере были надеты джинсовые, обрезанные по самые ягодицы, шорты и белая майка. Волосы, распущенные и тщательно расчёсанные, стелились по плечам и спине.
Валерику стало даже плохо при мысли, что она так выглядит ради него. Он готовился к поцелую и не знал, каким он будет на сей раз: сестринским или тем, ночным...
Но тут над лесом грянул Меркюри, и Валериков желудок, услышавший призыв к ужину, жалобно и громко заурчал.
Лера расхохоталась. Валерику стало понятно,
Лера наклонилась вперёд и взлохматила рукой его жидкую чёлку, как всегда прилипшую ко лбу.
– А у нас есть готово! – сказала она, улыбаясь. – Мы тебя ждём есть!
И только тогда Валерик перевёл взгляд на малыша, который сидел тут же, на крыльце, пристёгнутый к коляске, и жевал резиновое кольцо, усеянное мелкими пупырышками.
– Слушай, – Лера подхватила одну из его сумок и потащила в кухню, несмотря на вялое Валериково сопротивление, – а ты меня не отпустишь, а? После ужина, м?
И она почти мурлыкнула. И когда разбирала сумку, жмурилась то ли от яркого света лампочки, то ли от удовольствия.
– Куда отпустить? – Валерик нервно потёр мигом вспотевшую под оправой очков переносицу.
Лера втолкнула в кухню коляску с ребёнком.
– Я Валерочку покормлю, а ты уложишь, да?
– Я уложу, да. Но куда ты?
– Я в лагерь. В ла-герь.
– Куда?
– Ну в лагерь же! Там сегодня дискотека. Меня мальчики пригласили.
– Какие мальчики?!
– Ди-джеи. Там работают мальчики-ди-джеи.
– Маленькие?
– Ну мои примерно ровесники. А что?
– Да нет, ничего. Мне просто трудно представить... И... Зачем ты туда пойдёшь... И...
– Да Валер! – Лера посмотрела на него так грозно, что он едва не подавился слюной. – Я тут сижу одна. Я ничего кроме ребёнка-стирки-готовки не вижу. Ну?! Могу я пойти потанцевать? Просто потанцевать?! Отвлечься. Нет? Расслабиться. Нет?
– Нет, ну да... Ну, в смысле, конечно, наверное, можешь...
Валерик блеял. И покрывался испариной от того, что знал: если у Леры плохое настроение она сейчас скажет ему зло: "Опять ты блеешь".
– Иди, – выдавил он из себя, наконец, чёткое и определённое слово. – Иди, конечно. Отдохни.
– Спасибо! – Лера обвила его сзади руками и чмокнула в шею над воротничком. Жёсткая основа воротничка больно впилась при этом в кожу.
За ужином Лера торопилась, и Валерик видел, что она торопится. Еда стремительно исчезала с тарелки с золотым ободком, конфета была запихнута в рот сразу, чай – выпит одним глотком.
Потом она долго ругалась на малыша, который не хотел брать грудь.
Валерик хотел сказать, что тот, наверное, ещё сыт; хотел посоветовать ей подождать ещё час и пойти потом, но... Но сидел и смотрел на деревянную лестницу, ведущую из кухни на второй этаж, и на брёвна, щели между которыми были тщательно законопачены мхом. Конопатил Лёвкин дед. Валерик хорошо помнил, как просушенный мох под долотом скрывался в щели. Помнил, как много дед делал для своей жены: делал всё, что она хотела. Правда, бабушка всегда делала что-нибудь в ответ. Но Валерик верил, что если Лера когда-нибудь полюбит его, она тоже будет нежно о нём заботиться.