Миксы
Шрифт:
Бомж стоял в отдалении, как раз между Валериком и его камерой, и не давал увидеть фотоаппарат.. У него были серовато-каштановые волосы, кудлатые и спутанные, такого же оттенка, что и ствол сосны, чуть тронутый мхом. Лицо было цвета камня-песчаника, а рваная, потрепанная одежда, когда-то, вероятно, разноцветная, теперь пришла к одному тусклому, болотно-зелёному знаменателю.
Валерик испугался.
Он испугался так, как пугаются маленькие дети, которые впервые оказались в сложной ситуации без взрослых. Да так оно и было. В лесу возле дачи он ещё никогда ни с кем опасным не сталкивался. В экспедициях с ним всегда было
Сейчас брата не было, и Валерик растерялся. Сначала он подумал о том, что бомж убьёт его. Потом пожалел камеру. А потом ни о чём уже не думал, просто стоял и смотрел, а бомж стоял и смотрел в ответ. В лесу было тихо и свежо. Валерик видел деревья, темноствольные, со всё ещё влажной корой; кочки с припавшими к ним прибитыми дождём нитками брусники, напитанные водой мхи, солнечные блики. Увидел даже поваленный ствол и подумал, что позже надо будет посмотреть, нет ли на нём миксов...
Время шло. Валерик попытался заглянуть бомжу за спину и посмотреть, там ли ещё фотоаппарат, но бомж едва заметно покачнулся, и Валерик снова ничего не увидел.
Тогда он решил обойти бомжа с другой стороны и решительно сделал шаг влево. Бомж сморщил лицо, в складках которого терялись глаза. В густой бороде под усами беззвучно зашевелился рот. И снова было странно: Валерик вдруг осознал, что у бомжа борода и усы, которых он почему-то не заметил сразу, и что лицо у него не морщинистое, а именно складчатое, как у человека, который много пьет или пил раньше.
Бомж суетливо пожал плечами, потом поднял палец и сделал отрицательный жест.
Валерик замер на месте. Бомж начал двигать ртом как человек, у которого нет ни единого зуба, потом стал суетиться лицом и приплясывать на месте, подбрасывая левое плечо. Разгадать пантомиму было невозможно, и Валерик только смотрел. Его стали завораживать эти бессмысленные, полубезумные движения. Он ждал.
А бомж развернулся и вдруг пошёл прочь. Стоило ему сойти с места, как Валерик тут же увидел установленную на штативе камеру. Бомж прошёл мимо, шаркнул ногой, штатив пошатнулся, и камера стала заваливаться набок. Валерик охнул, бросился вперёд и успел подхватить.
Бомж ничего не испортил: во мхе остались ямки от ног штатива, и Валерик установил всё, как было.
Плазмодий фулигонаелся сладкого и стал уползать обратно в пень. Белый жгут по краю расплылся и больше не напоминал ни о V, ни о L. Валерик просматривал сделанные снимки, решая, достаточно ли их, и тут вдруг почувствовал на шее тёплый ветерок чужого дыхания.
Бомж стоял за его плечом и с любопытством смотрел на экран фотоаппарата. Он шевелил губами и по-прежнему играл лицом, так что складки кожи перекатывались, словно морские волны в плохую погоду.
Жирный червяк бомжового рта шевелился совсем близко, скрытый во мхе бороды. Волосы коснулись Валерикового лица. Они были шершавыми и липкими, как лесная паутина.
Вдруг в складках лица блеснул глаз: живой и ясный. Глаз подмигнул и снова скрылся. А потом бомж, подпрыгивая, вихляясь и подбрасывая плечо, двинулся прочь. В его странной походке, казалось, выражалось пренебрежение к результатам Валериковой работы. Валерик и сам знал, что снимки вышли дежурные и даже не вполне эффектные. Он с обидой и отвращением смотрел на удаляющуюся
Валерика вели, и он шёл. Шёл, думая, что должен проверить, зачем этот человек направляется к дачам. Похолодев, вспомнил дорогущий плед из верблюжьей шерсти, который вывесил на солнце ради Леры.
Плед висел на месте. Валерик бросил во двор всего один взгляд, а когда снова повернулся к дороге, бомжа уже не было.
Бомжа не было, а Лера была. Она приехала. Валерик знал точно, потому что все окна в доме были распахнуты настежь, и ветер трепал тонкий тюль, то вынимая его наружу, то заталкивая обратно – словно приценивался к товару, разложенному на рынке.
Только Лера всегда и везде начинала с того, что распахивала окна.
Валерик ринулся было в дом, как вдруг услышал стон.
Стонали в доме, на втором, нежилом пока этаже. Стон повторился и потёк равномерными толчками, как бьёт кровь из свежей раны.
Лера была не одна. С ней был Лев.
Валерик тяжело опустился на половинку бревна, которая служила ему скамейкой. Он слушал протяжные стоны и шёпот, водил пальцем по растрескавшейся серо-бурой поверхности, по гладким волокнам и тонким занозам щепок и думал о том, что на этом самом бревне он когда-то нашёл свою первую арцирию, а теперь оно почти окончательно сгнило, и спустя пару лет рассыплется в труху.
Лера начала вскрикивать, и Валерик, в совершенстве знавший каждое выражение её лица, отчетливо представил себе, как она покусывает губу и прикрывает глаза. Потом воображение дорисовало мощный торс Льва, торс закрыл от Валерика Лерино лицо, словно он и вправду был там, рядом, словно стоял и смотрел, мечтая увидеть из-за плеча брата её полуприкрытые глаза...
Это стало невыносимо, и Валерик сбежал в лес, бросив камеру стоять на штативе посреди двора.
Он вернулся часа через два.
Несмотря на жару, Лера сидела на крыльце, завернувшись в плед. Валерик заметил, что сбоку, неотцепленная, висит на пледе синяя прищепка.
Лера плакала.
Увидев Валерика, она сказала:
– Уехал. Несмотря ни на что.
А потом молчала до самого вечера.
I.
Зал был тёмным и красным, цвета красного кумача: советского заседательного бархата. Свет, льющийся из высоких, под потолок, окон и из потолочных плафонов, белёсых и круглых, разбивался о монотонные стены и возвращался в зал тусклым и серым.
Гулкое, глухое эхо убивало музыку, оставляло лишь назойливый ритм, зацикленную на самой себе, закольцованную мелодию, и вокал, в котором нельзя было разобрать слов.
Валерик топтался на месте, покачивался в такт и тихо, почти про себя, не то напевал, не то проговаривал: "Do you really want to hurt me? Do you really want to make me cry?" Он помнил песню и по привычке стремился разложить всё по полочкам, сделать более очевидным – вернуть мелодии слова.
Руки Валерика лежали на Лериных боках, плавно переходивших в тугой живот. Кожа под ребрами была натянута плотно, как на барабане, и Валерик не мог избавиться от мысли, что обнимает что-то неживое. Руки приходилось вытягивать сильно: каждый раз, когда он случайно касался Лериного живота, это приносило ему какое-то неопределенное, но жгучее душевное страдание.