Миграции
Шрифт:
— Затягиваю, — предупреждает Эннис и берется за рычаги. — Сеть пошла. — Он все делает медленно, я чувствую, как судно зловеще накреняется. — Бля, — говорит он так тихо, что я едва слышу. — Крупный улов.
— Шкип, большая нагрузка на шкив, — докладывает Дэш. — Тросы растянуты до предела.
— Держи как есть.
— Сколько оно там весит? — недоверчиво интересуется Дэш.
— Около ста тонн.
Крики на палубе, я прижимаюсь носом к стеклу в попытке разглядеть, что там происходит. Невод почти вытащили — и тут один трос лопнул.
— В сторону! — звучит чей-то вопль, и вся команда падает на палубу. Кто-то
Невод удерживается, но с трудом. Нагрузка на силовую установку и лебедку растет, я чувствую, что крен увеличивается. Кто-то лезет по кабелю на силовую установку, я узнаю высокую спортивную фигуру Малахая: он уже почти наверху, его опасно качает с каждой волной. В любой момент он может сорваться, а в такой холодной воде это верная смерть.
— Что он делает? — спрашиваю я.
— Крепит запасной кабель.
— Ты не можешь выпустить рыбу и покончить с этим?
— Слишком улов хороший.
— Ты, блин, шутишь, да?
Эннис будто не слышит, и я выскакиваю в рев шторма.
— Фрэнни, — рычит он мне в спину, но я, пригибаясь, топочу вниз по металлическим ступеням, держась, чтобы не погибнуть. Я промокла до нитки, куртка не спасает, холод ошеломительный. Хуже, чем когда я нырнула во фьорд спасать Энниса. Хуже, чем зимой по утрам в нашем выстывшем деревянном домишке на берегу, когда в щели в стенах задувает ветер и ты думаешь, что замерзнешь насмерть, честно думаешь — да уж, это куда хуже. Вода заливается под куртку, течет по спине в перчатки: кончики пальцев превращаются в лед. Уши будто бы отвалились. Мне хватает ясности рассудка подумать о несчастных, которые трудятся посреди этого безумия, которые должны в таких условиях выкладываться по полной. На палубе вой ветра оглушает. Я пробираюсь туда, где Аник согнулся над неподвижным телом Самуэля. Лея, Бэзил и Дэш продолжают героически бороться с лебедкой, удерживая ее на месте одной лишь мышечной силой, каждый из них изрыгает непрерывный поток мата, а Мал пытается подсоединить запасной кабель.
Я сосредоточиваюсь на Самуэле — он без сознания.
— Помоги мне его унести внутрь! — орет Аник.
Мы хватаем здоровенного мужчину под мышки и волочем по качающейся палубе. Я поскальзываюсь обеими ногами, тяжело падаю. От удара перехватывает дыхание. Я такое помню. Так бывает, когда тонешь. В панике резко втягиваю воздух, пытаясь снова заполнить легкие — не получается. Небо, крутанувшись, рушится на лицо. Рука Аника лежит у меня между ребрами, он повторяет: «Тихо, тихо, не спеши», пока мне не удается вдохнуть, и вот я уже не тону, и мы двигаемся дальше, тащим, скользим и наконец оказываемся внутри у трапа.
— Как спускать будем? — пыхчу я.
Аник танцующим шагом сходит по трапу, исчезает и после неимоверно длинной паузы возвращается с носилками первой помощи. Мы закатываем на них Самуэля, пристегиваем, я тревожусь за его позвоночник, но что теперь поделаешь. Аник спускается на несколько ступенек, подхватывает ноги Самуэля, а потом мы перемещаем носилки вниз, к подножию трапа. Следующая задача — их поднять, кажется, что весят они тысячу тонн, миллион, слишком для меня тяжело, не могу…
— Фрэнни, — спокойно произносит Аник, — на помощь никто не придет, они слишком
Я киваю, сгибаю колени. Столько силы у меня никогда еще не было, даже когда я была пловчихой — в тюрьме со всеми так, волей-неволей становишься крепким. Мы поднимаем носилки и бредем по коридору. Судно качается, удар о стену, воздух опять вылетает из легких.
— Не останавливайся, — пыхтит Аник, и мы идем дальше, вваливаемся на камбуз и шмякаем носилки на скамью.
— Он не дышит, — пыхчу я. — И пульса, кажется, нет.
— Несу дефибриллятор.
Он слишком долго копается — ищет в шкафу, я пристраиваюсь делать искусственное дыхание, а поскольку Самуэль слишком крупный и лежит слишком высоко, я залезаю на кухонную скамью, обхватываю ногами его широкий торс и изо всех сил начинаю качать грудную клетку. Нет ощущения, что от этого хоть что-то меняется. Он слишком крепко сложен, кости и мышцы слишком надежно защищают сердце — не доберешься. Я снова выдыхаю ему в рот, выдох долгий, и чувствую, как Самуэль подо мной надувается — жутковатое ощущение.
— Живо слезай.
Я спрыгиваю, Аник расстегивает молнию на куртке Самуэля, разрезает рубаху. Помещает маленькие присоски туда, где должно быть сердце. Присоски соединены проводками с черной коробочкой, на ней монитор.
— Ты умеешь им пользоваться? — осведомляюсь я.
— Нет.
— Мне кажется, одну нужно сбоку, другую пониже.
— Откуда ты знаешь?
Я беспомощно пожимаю плечами.
Он колеблется, но потом делает, как я сказала. Прибор начинает заряжаться, мы следим, как зарядка нарастает, наконец вспыхивает зеленая лампочка.
В глазах Аника бешенство. Он тянется к кнопке, но нажать не успевает: не распознав сердцебиения, аппарат срабатывает автоматически. По крупному телу Самуэля проходит электрический разряд. Самуэль тут же превращается в ком мяса и крови. Однако он не умер — не это произошло, не это, — он судорожно вдыхает и возвращается в сознание, я и не думала, что это может произойти так быстро. Он стонет и извергает фонтан рвоты — приходится перекатить его на бок, чтобы он не задохнулся.
— Что за хрень случилась? — интересуется он.
— Без понятия, — отвечаю я. — Тебя хлестнуло тросом, ты вырубился. Сердце у тебя остановилось, Сэм.
Он переворачивается на спину, таращится в потолок. Мы наблюдаем за ним в испуге. Не знаю, какая травма способна вот так вот полностью отключить организм, воображаю, что снова придется вспрыгнуть ему на грудь, снова ее качать, вдувать воздух в холодные губы. Придется, если он отключится снова.
Вместо этого Самуэль произносит:
— Умирая, мы словно тонем в самих себе.
В ответ я смеюсь в изумлении — вот ведь оно как — и заканчиваю:
— Словно захлебываемся в своем сердце.
Самуэль слабым голосом произносит:
— Вы, ирландцы.
А потом закрывает глаза и продолжает дышать.
Улов потерян из-за шторма и порванного кабеля. У Самуэля рваная рана поперек спины от удара тросом. Экипаж вымотался и пал духом — из-за упущенной рыбы, из-за тревоги за Самуэля. Эннис так зол на себя, что вообще перестал разговаривать.
А я?
А я больше не существо в перьях.
Потому что точка, которая показывала, где моя птица, погасла, ее смыло штормом, утянуло в глубины, где уже не отыщешь. Как оно и должно быть.