Мидлштейны
Шрифт:
— Заметила, что твой папа лысеет? — спросила бабушка.
— Ужас, правда? — сказала Эмили.
Все началось ни с того ни с сего. Еще недавно отец, красивый мужчина с густыми волосами, выглядел моложе своих лет, был полон сил и любил ее мать. Эмили жила, не зная печали.
Внезапно все рухнуло: у бабушки обнаружили диабет и кучу осложнений, дед ушел, начал встречаться с какими-то тетками из Интернета (Эмили слышала, как об этом говорили родители), и ее мать взбесилась. Просто с катушек съехала. Такой Эмили не видела ее никогда, а ведь мамуля и так была маньячкой,
И тут, в самый разгар событий, Эмили неожиданно для себя заметила, что в ней клокочет ненависть — сокрушительное и очень приятное чувство. Ее бесило все: и братец Джош (туповатый слабак, а иногда — и вовсе размазня), и девчонки в школе (одни парни на уме, будто не о чем больше поговорить — например, о передачах по телику, фильмах, книгах, чокнутых бабушках с дедушками, о чем угодно), и домашние задания (тягомотные, скучные, унылые и еще пятьдесят синонимов, обозначающих полное занудство).
Что уж и говорить о матери. Сам факт ее существования Эмили ненавидела так сильно, что неделю назад, поздним вечером, эта злость вынесла ее из окна на крышу и подтолкнула дальше, к высоким колоннам, по одной из которых она попыталась съехать вниз, но рухнула на подъездную дорожку, приложилась головой об асфальт и сломала левую руку. Правда, удачно, так удачно, что доктор даже сказал: «Тебе повезло». Эмили рассмеялась, и ее родители — тоже, потому что, конечно, все понимали, что хорошего тут мало.
Ее даже не удивило, что отец начал лысеть. День за днем с его головы исчезали целые клочья, будто по ночам к Бенни подкрадывался злой тролль, выдергивал их и убегал в темноту. Вот и еще одно несчастье, настигшее тех, кого она любит. Новая строчка в «Списке отстоя» — настоящем списке из ее дневника. Она хранила его под замком в школьном ящике. Это было единственное место на свете, куда не доберутся мать или Галенька, женщина, которая убирала их дом уже столько, что в комнате Эмили чувствовала себя по-хозяйски. Пятилетнюю девочку это не заботило; тринадцатилетняя сильно возражала.
«Смертность» — вот какое понятие она для себя открыла. Об этом говорили на уроке в еврейской школе. Эмили слышала его и раньше, но тогда еще не осознавала. Жизнь в библейском мире была такой хрупкой! Люди каждую минуту в страхе ждали гибели, бедствия имели грандиозный размах, отовсюду грозили бури, потопы, эпидемии. Диабет (еще один пункт из списка отстоя) выглядел по-библейски. Облысение тоже. Никогда еще Эмили не чувствовала, как тяжел этот мир — тяжел, словно тело бабушки, шагающей рядом по дорожке стадиона, тяжел настолько, что ей казалось, будто он давит на шею и плечи. Вряд ли Джош испытывал что-то подобное. Эмили жалела своего наивного брата и завидовала его свободе. Если бы она знала, что до конца жизни будет относиться так (мягко говоря) противоречиво не только
Эмили уже начала узнавать.
— В нашем роду лысых не было, — пропыхтела бабушка. — Просто смешно. У нас прекрасная наследственность.
Вдалеке, на бейсбольном поле, разминалась команда гостей. Тренер подавал высоко летящие мячи. Даже с такого расстояния парни казались высокими. Мысль о том, что она тоже станет старше, приятно пощекотала самолюбие Эмили. Ей не терпелось пойти в старшие классы. Там все наверняка будет лучше: уроки, люди, обстановка.
— Никто и не представляет, какие у нас гены, — продолжала бабушка. — В тебе много русской крови, а русские устроены так, чтобы выжить суровой зимой.
С другой стороны, думала Эмили, ей сейчас живется не так уж плохо, а взросление влечет за собой и новые трудности. Просто она стремится к большему. Разве нельзя стать чуточку лучше? И ей, и всем остальным?
— Твой прадедушка приехал сюда с Украины. Он одолел снег, и лед, и горы, только чтобы сесть на поезд до Германии. В том поезде он провел несколько недель. У него с собой были только черствые хлебные корки и сыр. А еще — картофелина. Каждый день он срезал кусочек и часами держал его во рту, стараясь высосать все витамины. Представляешь?
Эмили в это не слишком верила, но любила послушать, как течет и меняет интонации задумчивый бабушкин голос. Она говорила будто в пьяном дурмане, однако слова произносила красиво и четко.
— Как тебе такое, малыш? Хочешь картофельную шкурку на ужин? — Бабушка легонько ткнула ее в живот.
Эмили отпрянула, смеясь.
— Нет, спасибо.
— А потом твой прадедушка приехал в Германию, увидел, какой там творится ужас, сел на корабль и четыре недели плыл в тесноте с другими евреями, которые хотели убраться оттуда подальше. И все это время он ел ту самую картофелину.
— Наверное, она была очень большая, — сказала Эмили, чуть не прыснув.
— Да, таких огромных, пожалуй, не найдешь, — согласилась Эди. — Но все же! Совсем не весело так долго есть одну картошку, правда?
Эмили серьезно кивнула.
— Поэтому, когда твой прадед оказался в Америке, он был ужасно худой, просто скелет ходячий. Он чуть не умер в дороге, — голос бабушки дрогнул, — и потерял много друзей и родственников. Слышала бы ты, как он об этом рассказывал. Жаль, ты с ним так и не познакомилась. Он был очень хорошим человеком. И прекрасно писал.
Здоровой рукой Эмили сжала бабушкины пальцы. Осталось пройти еще круг.
— Я вот к чему это говорю, девочка. Ты внимательно слушаешь?
— Да.
— После такого трудного пути, месяцами питаясь почти одной картошкой, прадедушка все-таки приехал в Америку с огромной копной волос, — торжествующе произнесла Эди. — Поэтому я не знаю, что не так с твоим папой.
— Я тоже.
— Что-то есть хочется. А тебе?
— Ужасно.
— Ты, наверное, умираешь с голоду после такого похода.