Мицкевич
Шрифт:
В Варшаве с цитадели часовые смотрят в воды неспокойной в это время года Вислы. Длинные острые штыки движутся по Сасской площади и Краковскому предместью. Скачут конные патрули.
Военный суд обвиняет Сцегенного в подстрекательстве крестьян к мятежу и распространении пагубных коммунистических идей. Приговоренный к смерти, он, как Христос, поведенный к распятью, встал под виселицей, воздвигнутой на рыночной площади в Кельцах, встал рядом с двумя своими братьями — Каролем и Домиником. В последний миг, когда петля уже коснулась шеи ксендза, раздался гром барабанов. Прочитали царский указ, заменяющий смертную казнь пожизненной каторгой в Сибири.
Вслед за этим пошли, как это уже было нормой в Царстве Польском, ссылки, экзекуции, проведение сквозь строй до тысячи ударов. Нерчинские рудники заполнились каторжниками. Стоны избиваемых и пытаемых витали над покрытыми первым снегом просторами Польши.
29 ноября Мицкевич огласил письмо Ходзько царю в «Коло» товянистов. Он огласил его среди гробового
199
Северин Пильховский — офицер во время восстания 1830–1831 годов, в эмиграции один из самых ярых сторонников Товянского. Воспользовался царской амнистией и вернулся на Украину.
Резче всех против этой жалкой попытки обращения царя на путь истинный выступил полковник Каменский [200] , открыто высказавший свой взгляд па дело: «Мы докатились до пресмыкательства перед великим монархом Николаем, и это в день 29 ноября, будто измываясь над польской кровью». Юлиуш Словацкий, возлагая «вето духа польского против русских стремлений», отчаянно протестовал «против склонения польского духа перед императором Николаем».
Когда Мицкевич, с лицом, изменившимся до неузнаваемости, как будто и впрямь в тело его вселился дух Товянского, крикнул чужим, писклявым голосом: «Братья! Ныне явился мне дух Александра Первого и просил, чтобы мы вознесли молитвы к господу за него!» — отозвался Словацкий, который обычно на собраниях помалкивал: «А мне, братья, явился дух Стефана Батория [201] и просил, чтобы я предостерег, чтобы братья никогда не молились ни за одного москаля».
200
Миколай Каменский (1789–1873) — повстанец 1831 года, будущий командир Польского легиона в Италии.
201
Стефан Баторий — польский король в 1576–1586 годах, вел войну с Иваном Грозным.
«Мицкевич на это, — как сообщает мемуарист (Михаил Будзынский), — изо всех сил схватил за плечи Юлиуша Словацкого, потащил его к дверям и выставил, закричав по-русски: «Пошел вон, дурак!»
Лицо его еще бледно от гнева, глаза мечут молнии, с седыми волосами контрастирует юношеская порывистость движений. Братья смотрят на него шокированные; сестра Ксаверия сорвалась со стула, она вне себя, хочет что-то сказать, борется с собой и после мгновенья, колебания садится вновь успокоенная.
Не то, что брат Адам выставил за дверь брата Юлиуша, удивляет и шокирует братьев. Они привыкли к подобным сценам в «Коло». Их удивляет и шокирует русская речь в устах Мицкевича. Почему это он заговорил вдруг по-русски? Можно было подумать, что совсем как в драме Словацкого, в которой чужие души вселяются в тела живых людей, так теперь вошел в тело Адама дух чуждый и раздражительный.
Эмигрантская пресса ударила в набат, не щадя никого. Мицкевич, околдованный мэтром Анджеем, верящий в его добрую волю и в его посланничество, должен был читать в эти тяжкие дни всяческие наветы, бросаемые без разбора и наобум. Политические партии давно косились на Мицкевича, ведь он не присоединился ни к одной из них; журналисты не могли простить ему его гениальности. «Третье мая» писал: «Ежели славянство под опекой Николая утратит в г-не Мицкевиче отца, то мать отчизна обретет верного сына».
«Польский демократ» [202] тоже не скупился на домыслы и инсинуации. Положение Мицкевича было трудным и требовало необычайного душевного закала. Он, такой резкий, яростный, такой нетерпимый к перечащим ему, не восстал против клеветников. Продолжал хранить молчание. Доверял Товянскому и в его руки вручил свою честь и честь Польши. В недостойные руки. Эмигрантские газеты без всяческих обиняков писали правду о Товянском, указывали пальцами на контакты мэтра с царизмом. «Дзенник народовы» [203] от 1 марта 1845 года писал, что товянисты являются «осмысленным или безумным орудием российского правительства».
202
«Польский демократ» («Демократа польски») — орган «Демократического общества», выходивший в 1837–1849 и 1851–1863 годах.
203
«Дзенник народовы» (1840–1848) — журнал умеренно-демократической ориентации.
Всегда кроткий, мягкий и умеренный в суждениях, Богдан Залеский, который одного только Словацкого никак не хотел понять и простить, жаловался: «Много зла причинил нам прибывший несколько лет назад Товянский». Запахло скандалом, когда Северин Пильховский, участник «Коло» (тот самый брат, к ногам которого бросился
Отступничество Пильховского не было чем-то исключительным в жизни эмиграции. Из членов «Коло» еще до брата Северина отошел брат Мирский [204] . В Польше случаи национальной измены под натиском враждебной мощи империи Николая или вследствие изворотливой политики то и дело повторялись. Широко известно стало отступничество Юзефа Шанявского [205] , философа, который из патриота и воина сделался одним из гонителей прав польского народа в Царстве Польском.
204
Эмигрант Теофиль Мирский (самозванно именовавший себя князем Святополком Богумилом Мирским) принял в 1843 году амнистию, заявил о своем переходе в православие и развернул агитацию в этом духе среди эмигрантов.
205
Юзеф Каласантий Шанявский (1764–1843) — польский философ-идеалист, был сторонником политической реакции, занимал должность царского цензора.
Мицкевич в это время находится под сильным влиянием самых пылких приверженцев Товянского. Анна и Фердинанд Гутты, Алиса Моннар [206] , Ксаверия Дейбель жаждут беспрекословного подчинения приказам мэтра Анджея. Взаимоотношения в «Коло» становятся все более невыносимыми, настроение, царящее среди товянистов, все более напоминает массовую истерию. И когда Великий Бесноватый никак не может вырваться из-под ига своего доверителя и мэтра, маленький бедный Словацкий после протеста против склонения польского духа перед царем Николаем (этот протест был провозглашен с великолепным жестом, яко старопольское вето) — Юлиуш Словацкий пишет уничтожающую сатиру на товянизм и, чтобы не оставалось никаких сомнений, озаглавливает ее «Берлога».
206
Алиса Моннар — француженка, сперва член мистической секты Вэнтра, затем последовательница Товянского.
Намеки здесь весьма прозрачны, форма стиха переносит дантовский ад в «пантадеушевский» тринадцатисложник:
Завесу поднял бог, и вот по воле бога Отверзлась, наконец, угрюмая берлога: Развалины умов и помыслов тщедушных, Гримасы подлых рож, зеленых и синюшных, Глаза кровавые над жертвенною чашей, Сердца разбитые, кладбища мысли нашей, — Скелеты жалкие, и призраки, и духи, Что биты палками — вполне в москальском духе! Останки страшные, встающие из гроба, Кончина разума, змеиная трущоба… Там черный трон стоит, угрюмый и коварный, Порой колышется на нем Медведь Полярный, Тот пышный властелин, внутри пустой и хилый, Какого лжепророк мнит некой грозной силой. Пред мощью той, что царь ссужает благосклонно, Скелеты спятивших земные бьют поклоны, И унижается толпа мертвоголовых Под грохот черепов и стук костей берцовых. Кто б мог вчера сказать, что всем на зависть дырам Мы валтасаровым дыру прославим пиром? Что тот, кто некогда был дорог сердцу Польши, В запой духовный впал и не проснется больше, И вакханалию спешит предать огласке, Не зная, что в гостях — покойницкие маски! Не зная, что в дому, где нынче мгла теснится, Выводит царская жестокая десница Три слова пламенных… Что в общей суматохе Тела бездушные там подбирают крохи; Там, в чуждых им телах, каких-то бесов стая, Иной ответит «Я» — а в нем душа чужая; Другой, вдруг заглянув в былых событий заметь, Находит в памяти своей чужую память! А тот — под Гроховом израненный в сраженье — Отчизною Москву зовет в полузабвенье, А вот еще один — распатлан и встревожен — По-бабьи он вопит: «Что за несчастье, боже!»