Миасская долина
Шрифт:
— Перво-наперво надо его свешать, — сказал Захарыч.
— Взвесить? Зачем?
— Должны узнать, сколько найдено. А как же? Самородки прежде всего весом определяются.
Самосвалы уже подошли. Один из них пристраивался под ковш. Барсуков полез в кабину:
— Вот ты и сходи да взвесь. Делать тебе все равно нечего.
Захарыч оторопело смотрел на широкую спину Тимофея:
— Доверяешь, Тимоша?
Тимофей оглянулся и махнул рукой:
— Вполне! Действуй!
Он уселся в кресло и взялся уже за рычаги. Но
— Стой! — он вскочил на гусеницу, протиснулся в кабину и стал торопливо совать в руки экскаваторщику самородок: — Тобою найдено, ты и хорони. Мне не с руки такую ценность таскать. Оборони бог — потеряю, сердце кровью изойдет…
— Ты вроде боишься его, Захарыч, — заметил Барсуков и швырнул самородок на старое место, на телогрейку.
— Боюсь, Тимоша. Ну его к ляду! На душе спокойнее будет.
Тимофею захотелось подразнить старика, к он небрежно сказал:
— Нашел тоже ценность. Металл есть металл. Хоть бы и век его не находил, не заплакал бы…
Барсуков, разворачивая стрелу, увидел бредущего по откосу старика. Лицо его выражало сердитый укор и недоумение: как можно так относиться к золоту? Барсукову некогда было ни обижаться, ни вступать в спор: самосвал стоял под ковшом, из кабины высунулся водитель и орал что есть духу:
— Тима-ay! Пошевеливай!
Время от времени, разворачивая машину, Барсуков видел старика. Тимофею показалось, что он уходит к себе на кордон. Но не в его, видимо, силах было это сделать: вернувшись после разворота, Тимофей встретился с ним взглядом. Захарыч сидел на самом краю забоя, поджал под себя ноги и неотрывно следил за экскаваторщиком. А еще через несколько минут старик уже был внизу, с опаской косился на выползающий из-под ковша самосвал и кричал Тимофею:
— Тимоша, я до кордону сбегаю, старухе скажусь! Ты обожди меня после смены, вместе пойдем.
— Куда пойдем?
— Его вешать пойдем.
Барсуков усмехнулся и кивнул: понятно. Далось ему это вешание! Но делать нечего: Захарыч единственный, кто разбирается в золотых делах, и помочь больше Тимофею никто не может. Так что надо держаться за старикашку…
Смена еще не кончилась, а Захарыч уже сидел на борту забоя.
— Не потерял? — прокричал он с высоты.
Барсуков оглянулся: самородок лежал на телогрейке.
— Нет еще. Потеряю в ближайшем будущем, — озорно засмеялся Тимофей, и лесник погрозил ему кулаком.
Вскоре пришел сменщик и принял машину.
Бросив телогрейку и самородок Захарычу, Тимофей не спеша пошел к угрюмому ущелью, густо заросшему тальником. Там был родник — из-под обомшелой серой скалы, позванивая, выбивалась струйка воды и падала в маленький песчаный водоем.
Барсуков вымыл консервную банку, снял рубашку и долго с удовольствием покрякивал, поливая себя холодной прозрачной водой. Обсохнув, он оделся, отмыл до блеска бутылку из-под молока — Барсуков не ходил в столовую, брал завтрак с собой, — еще раз оглянул
— Не поспешаешь, как погляжу… — ворчливо заметил тот.
— А куда, Захарыч? — отозвался Барсуков, укладывая посуду в полевую сумку. — Поспешать надо на работе. А я свое сделал, могу и отдохнуть.
Рассуждая так, он расправил газету, в которой был принесен завтрак, похлопал по ней ладонью, стряхивая приставшие крошки, завернул самородок и опустил сверток в карман.
Они пошли вниз по желтой ухабистой дороге, сплошь изрубцованной скатами самосвалов. Захарыч то и дело вскидывал на плечо сползавшую берданку.
— Охота тебе ее таскать, — лениво заметил Барсуков. — Оставил бы на кордоне — не мучился бы теперь…
— И то думал. Да ведь как оставишь, коли у нас самородок? Долго ли до греха?
— Чудак ты человек! — засмеялся Барсуков. — Кого опасаешься? Кому он нужен? Ведь это даже не деньги.
— Кто понимает, тому дороже денег. Это тебе, недотепе, все равно. — Он помолчал, приноравливая свой мелкий шажок к крупному, увалистому шагу экскаваторщика! — Лихие люди и сейчас не перевелись. Вот я и иду с тобой вроде охранника.
В крошечном поселковом магазине в духоте и тесноте стояла очередь: строители запасались на ужин продуктами.
— Дай-кось! — попросил Захарыч и с самородком в руках ринулся напролом к прилавку. — Милуша! Взвесь-ка нам этот камешек…
— В порядке очереди, дедушка! Видишь, что делается? — осадила его продавщица. Она раскраснелась, даже капельки пота блестели на лбу.
— Да ведь камушек не прост, а золотой…
— Золотой, серебряный — мне все равно. Людям продукты нужны… — И она занялась своим делом. — С вас три двадцать. Мелочь давайте, нету у меня мелких…
Сухое, морщинистое лицо Захарыча выражало недоверие и изумление. Он не мог понять: не то продавщица недослышала его, не то из-за скудости ума не понимает, что значит золотой самородок.
— Ничего, ничего, папаша! — сочувственно сказал паренек в синей футболке с белым кантом вокруг шеи. — Я же стою, и ты постой. У меня на стадионе игра.
— Подумайте только — ему на стадион! — быстро заговорила полногрудая девица в клетчатом красно-желтом платке, густо окропленном каплями застывшей извести. — А у меня в шесть часов консультация, уроки не учены — это как? На второй год оставаться?
— Врешь, поди! — усомнился Захарыч. — Вроде великовата ты в школу ходить…
Замечание о великовозрастности очень задело девицу:
— Хожу. Вас не спросилась!
Захарычу оставалось только головой качать:
— Ой, девка! Кому такая достанешься?
— Кому достанусь, тот век радоваться будет. За мной, как за каменной стеной, — в обиду не дам.
— Правильно, Наташка! — восторженно одобрил паренек в футболке. — За тобой спокойно: не из тех, у кого на голове фетры, а в голове ветры.