Мгла
Шрифт:
— Прекрасно выглядишь! — сказал он, хотя думал несколько по-другому.
Она засияла, подалась вперед, словно хотела положить ему на ладони свою тяжелую грудь. Ее таз был широк, как у всех женщин в их роду, но из-за худобы, когда она сводила колени, ее бедра складывались в треугольник. В этот треугольник мог свободно пройти его кулак. Уютная славянская женственность была выскоблена из этого остова. В этом было какое-то извращение, именно оно и возбуждало Зудина.
Небольшая комната была уютна и очень нравилась Наталье. Она всегда занимала ее, когда приезжала
Наталья раскрыла окно, и ворвавшийся ветер подхватил легкие тюлевые шторы. Она повернулась и вздохнула, их глаза встретились. Это было похоже на встречу влюбленных из романа, от чего Зудину стало противно.
— Тебе, наверное, надо переодеться, — сказал он. — Спускайся, стол уже накрыт.
— Я не голодна, — ей хотелось продлить этот момент.
— У нас этот номер не пройдет. Пока ты здесь, ты будешь есть, как следует. Тебе надо поправиться.
— Ах ты, хам! Ты же сказал, что я хорошо выгляжу!
— А можешь еще лучше. Повернись-ка!
Она встала боком, выпятив грудь, довольная, что он рассматривает ее. Вытянутый подбородок, длинная шея и полная грудь образовывали очень соблазнительную линию.
— Когда ты идешь, ты не падаешь вперед? — спросил он.
— Почему я должна падать?
— Грудь — единственное, что осталось в тебе увесистого. Должен быть противовес. Все нормально, но задница плоская, как будто по ней лопатой шлепнули.
— Что? — она понимала, что он говорит с юмором, но все-таки обиделась. — Ты хочешь, чтобы у меня был целлюлит?
— Мужчины любят, когда жопа как кочка. Как у негритянок, — улыбнулся он.
Зудин видел, что она действительно может быть красивой. Дело было не только в излишней худобе. Ей не хватало естественности, она могла бы быть по-настоящему красивой русской женщиной, если бы не зацикливалась на внешности и не гналась за извращенной модой. Чрезмерная худоба очень вредила, уже можно было заметить признаки увядания, которое коснулось ее раньше времени. Он видел, что она ужасно переживает из-за этого и из-за того, что еще не устроена, и ему стало жаль ее.
Может, его замечание подействовало, а может, Наталья действительно проголодалась, но за столом она ела с аппетитом. Лариса Федоровна приготовила утку в духовке, и четыре салата. Все было очень вкусно. Все пили коньяк, Наталья — белое вино. Лариса Федоровна вышла из-за стола и вернулась с высокой коробкой, обвязанной красной лентой.
— Надя, прими это от нас в честь дня рождения, — она остановилась перед сестрой и ждала, когда та встанет.
Надежда Федоровна, растрогалась, чувствуя, что в коробке что-то дорогое, и улыбалась, продолжая сидеть.
— Мама, возьми коробку! — скомандовала Наталья.
Надежда
— А тебя ждет сюрприз, — сказала Лариса Федоровна Наталье. — Так захотел Ромаша.
Надежда Федоровна поворачивалась, не зная, куда поставить коробку.
— Поставь на стул, — сказала Наталья.
Надежда Федоровна, как дрессированная, поставила коробку на стул, и смотрела на нее.
— Ну, чего же, развязывай, — сказала Лариса Федоровна.
Надежда Федоровна принялась развязывать ленту, пытаясь пальцами ослабить узел. У нее не получалось. Наталья с ненавистью смотрела на мать. Зудин провел ножом по ленте и открыл коробку. Все увидели аккуратно составленный ослепительно белый сервиз.
— Дорогой ведь, наверно, — пробормотала Надежда Федоровна и полезла целовать сестру. Потом она расцеловала племянника и, закрывая коробку, обратилась к дочери. — Наташ, давай, неси уж. Правда, наш подарок не сравнить с вашим, простите.
— Сама неси.
Наталье было стыдно. Бедность была мучительна для нее.
— Да разве ж в этом дело! — сказала Лариса Федоровна.
Надежда Федоровна ушла в комнату и вернулась с картонной коробкой.
— И тебя с прошедшим, дорогая сестричка, — промямлила она, сунув коробку сестре.
Они снова расцеловались. Лариса Федоровна достала из коробки вазу и на стол упала маленькая бумажка. Это был ценник — четыреста рублей.
— Дура, — прошептала Наталья.
Через минуту вновь стало весело. Выпили. Неуклюжую вазу из мутно-розового стекла наполнили водой и опустили в нее цветы.
Зудин и Наталья пошли гулять. День был солнечный, но не жаркий. Он накинул легкую куртку, а она свитер, он очень шел к ней, коричневый, мягко облекающий ее грудь, и дешевый, что сразу заметил Зудин. Они шли по дорожке вдоль забора коттеджного поселка. Он засунул пальцы в тесные карманы джинсов, она сложила руки под грудью. Ее спина гнулась под тяжестью груди.
Наталья пошла в тех же туфлях, в которых приехала. Зудин чувствовал, что она бы с удовольствием надела кеды, но у нее их не было, или не было приличных. Она была расстроена. Они шли и молчали.
— Наташка, да не расстраивайся, — сказал он, наконец. — Мы же свои.
— Эта уродская ваза оказалась единственным, что мы могли себе позволить, и что хоть как-то могло сгодиться как подарок. Я сказала ей: «Мама, не забудь выбросить ценник!» — она готова была заплакать.
— Да перестань. Главное, вы приехали и мы очень рады. Я очень ждал, когда вы приедете.
Он взял ее руку, и они продолжали идти так.
— Правда, ты рад? — спросила она.
— Конечно!
Ее глаза заблестели.
— Нищета унизительна, — вырвалось у нее, как рыдание.
— Нищета не вечна, жизнь наладится. Если тебе нужны деньги, скажи.
— Я хочу иметь свои, а не выпрашивать подачки.
— Что ты сделала, чтобы иметь деньги? Бросила работу. Твой дядька предлагал вам устроить вас в Москве. Вы что ему сказали? Что вы лучше будете бедными, но честными.
— Это мама ему так сказала.