Между

Рутиэн Альвдис Н.

Я убью лишь одного. Но это будет сам Август.

Он неосмотрительно приехал сюда. Я бы не дотянулся силой до их Рима… даже помогай мне вся Британия – не смог бы. Но этот Август, словно в насмешку зовущийся Севером, он – так близко. До города Эборака, где он сейчас, – подать рукой. А уж если через курганы – дорога заняла бы несколько вздохов.

Северус без Севера, этой ночью ты лишишься не только жизни. Ты и Августом быть перестанешь.

Сейчас, мечась в бреду (или – прозрении?) агонии, ты понимаешь, что

я хочу сделать.

Но уже не можешь мне помешать.

По всей Альбе горели костры. Огромные, в рост человека, поленья ярко пылали – а вокруг них плясали круитни и скотты, позабывшие о былых распрях своих народов. Темноволосые и рыжие, низкорослые и великаны, они были сейчас одним народом, народом-победителем.

И ярче изжелта-белого пламени костров светились синие узоры на телах воителей.

Особенно много костров было на оплывших насыпях вала Антонина. Весь перешеек, от моря до моря, полыхал в ночи. Словно золотой венец огней примеряла Британия, венец, которым короновал ее Тот-Кто-Бродит-В-Курганах.

Истошно-радостные вопли волынок. Грохот барабанов. Дружные выкрики охрипших от натуги певцов. Живые змеи танцоров, несущиеся вокруг костров.

И в разгар веселья к ним вышел Владыка Курганов.

Его увидели все – от веселящихся почти под Стеной до жителей дальних северных нагорий, куда война не доходила и в худшие годы.

Он просто подошел к огню… огням… всем кострам Альбы.

И всем почудилось – или то была не греза, а явь? – не дрова горят. То пылают орлы римских легионов – ХХ Победоносного и XXII Удачливого. Хороши названия, но вот – горят значки когорт и манипул, пеплом опадают крылья золотых орлов… раскрашенное дерево хорошо горит, а эти штандарты сейчас только деревяшка, корчащаяся в пламени.

Славен ты был, Двадцатый легион, Отважный и Победоносный. Тобой сокрушен Каратак. Ты уничтожил армию Боудикки. Яростный Кабан, ты мнил, что поднял на клыки Прайден?! Но сокрушен ты, и сломлен хребет римского зверя в поединке с великими стражами нашей земли.

Медью текут пряжки легионеров, гибнут в огне сотнями кабаны и единороги, переставая быть воплощением римской доблести и становясь лишь каплями расплавленного металла.

Тот-Кто-Бродит-В-Курганах снова взял свою добычу. Для этого ему теперь не надо поднимать яростную волну круитни.

Но этого ему было мало.

Сегодня он требовал крови. Требовал отдать ему жизнь.

Жизнь одного-единственного.

Марх повелительным жестом вытянул правую руку. Старейшина… старейшины? старейшины по всей Альбе? – вложил… вложили? ему в десницу древний кремневый нож.

Владыка Курганов ударил – ударил в пустоту, в пламя, в горящие штандарты. Ударил, забирая жизнь своего пленника.

…по ту сторону Стены, в Эбораке, Август Септимий Север дернулся в последней судороге – и затих.

Август был убит.

С ножа Марха капала кровь.

Рассвет

был хмурым, как с похмелья.

Марх сидел у потухшего костра, безразлично вороша угли. Синие узоры на его теле казались давным-давно нарисованными вайдой и стертыми почти совсем.

Ирб подошел, молча посмотрел на друга: дескать, говори, если хочешь, я слушаю.

Марх обломил кусок почерневшего дерева.

– Оказывается, победа – это сначала много крови, а потом большая усталость. Большая победа – очень много крови и очень большая усталость. Ну а великая… – он развел руками.

– Но ты победил.

Он покачал головой:

– Победила Британия, а не я.

Ирб предпочел не спорить, спросил:

– И что теперь? поведешь Альбу добивать римлян?

– Нет. Это можешь сделать ты… или любой из вождей. Или просто подождать полвека – римляне удерут сами. До последнего толстого управляющего виллой… хотя нет, толстый управляющий сбежит раньше. Последним уйдет легионер, которому я охотно пожал бы руку, не будь он моим врагом…

Ирб присел рядом, извлек откуда-то мех с медом.

Марх чуть улыбнулся:

– Ты не приходишь с пустыми руками.

Круитни улыбнулся в ответ:

– Тебе нужно не так уж многое. Выучить нетрудно.

Когда Марх вернул ему изрядно полегчавший бурдюк, Ирб спросил:

– А что собираешься делать ты? Добивать римлян ты оставил нам, но мне слабо верится, что ты намерен просто отдыхать.

– Ты вроде неплохо знал мою мать…

– А при чем здесь это?

– Тогда тебе должно быть известно, что она сделала меня королем, чтобы я вернул в Аннуин похищенное священное стадо.

Помолчав, Марх добавил с усмешкой:

– У меня наконец-то выдалось свободное время. Впервые за три века, а?

Он беззвучно рассмеялся, запрокидывая голову. Привычка, века назад перенятая у Арауна.

Яростный Ясень

Кромка миров: Араун

Марх? Неужели ты?

Ты вспомнил о долге, ради которого тебя и призвали в мир людей?

И трех веков не прошло!

Конечно, ты человеческий король – и войны в твоем мире тебе важнее. В чем-то они были действительно важными, пожалуй.

Да, Марх, я злюсь. Злюсь сейчас – хотя именно сейчас причины для гнева нет.

Сейчас, когда ты наконец вспомнил о своем долге, я злюсь, что ты почти три века не думал о нем.

Ты наконец готов выйти в бой за священное стадо.

Это, пожалуй, смешно: теперь не готов я.

Я слишком долго ждал этой битвы. Изождался. Изверился.

Марх, потерпи чуть-чуть.

* * *

…а в Прайден пришла весна.

Ей было совершенно безразлично, как идут войны бриттов с римлянами, кто взял верх, кто потерпел поражение. Весна наступала по всем мирам, по всем народам – и это было то наступление, которое не приводит ни к чьему поражению.