Мэвр
Шрифт:
— Организм потерял слишком много жидкости, — отвечает, наконец, медсестра, пристально разглядывая подушку. — Отсюда слабость и тремор. Нужно восполнить водный баланс. Сейчас налью ещё.
Не то чтобы Юдей хочет пить, но тёмные пятна на матрасе и пододеяльнике, мокрая насквозь больничная пижама, которая пока приятно холодит разгорячённую «прогулкой» кожу, убеждают, что вода сейчас сродни лекарству. Хотеть её не обязательно.
Медсестра цокает, сворачивает снятое бельё в один большой тюк, берёт его, подушку и одеяло и выходит из палаты. Юдей успевает выглянуть в коридор и понимает, что
«Странное место», — думает Юдей, откидываясь на спинку. Стул надсадно скрипит. Женщина замирает, мысли уносят её далеко, а взгляд скользит по тусклым стенам, кровати, тумбочке, пока не натыкается на свою кисть, лежащую на колене. Пальцы слегка подрагивают, но с этим Юдей смирилась. Она смотрит на пять чёрных наростов, хмурится. Они всегда были на её руке или это недавнее «приобретение»? Детали разговора с гигантом возвращаются кусочками паззла, Юдей выхватывает из них незнакомые слова: «СЛИМ», «кизеримы», «мэвр», «кхалон».
«… больше вы не человек…», — вспоминает женщина. Эта мысль, словно брошенный в озеро камень, рождает где-то в желудке волны. Тошнота, страх или предвкушение?
«Хотя, может это из-за воды», — отрешённо думает Юдей и возвращается к изучению наростов.
Чёрные образования растут, судя по всему, прямо из кости. Юдей помнит их острыми, но сейчас они напоминают плоские кольца — любимое украшение восходников, обитателей Восточной Великой империи. Только там предпочитают золото и серебро. Полированные пластины закрывают фаланги пальцев целиком, ограничивая носителя в движениях. Глупая демонстрация статуса.
Поставив стакан на пол, Юдей осторожно трогает наросты. Поверхность холодная и твёрдая. По ощущению — камень. Но вместе с тем, она чувствует прикосновение, как будто бы водит пальцами по собственной коже.
«Как такое возможно?» — лениво перекатываются мысли.
Возвращается медсестра, отдаёт уже заправленное одеяло и подушки пациентке, а сама идёт к кровати, переворачивает матрас и застилает его.
— Сейчас вернусь с водой и сполосну вас, — говорит медсестра, направляясь к двери.
— Сто… стойте, — просит Юдей. — Не… не надо. Я и сама.
— Простите, гэвэрэт Морав, но я вас до душевой не донесу. К тому же, вам нельзя напрягаться, а мы, похоже, уже выполнили сегодняшнюю норму физических нагрузок. Не волнуйтесь, пожалуйста.
Юдей хочет сказать что-то ещё, но медсестра её не слушает. Возвращается она минут через десять, с большим тазом, губкой и чистой пижамой.
— Вам удобно?
— Да, вполне.
— Тогда давайте помогу раздеться.
Юдей отрешённо даёт медсестре снять с себя одежду. Странно, но в больнице происходящее будто бы искажается в кривом зеркале: когда тебя раздевают, чувствуешь, как минимум, лёгкое возбуждение или вспоминаешь эпизоды из раннего детства. В стенах же, пропахших лекарствами и дезинфицирующими средствами, те же самые действия не вызывают никакой реакции. Не стыда, ни содрогания. Да, я не могу сейчас сделать этого сам, так что помогите мне, пожалуйста. То же самое с кормлением неподвижных больных. Юдей никогда не думала, что будет испытывать, если вдруг окажется в больнице и будет не в состоянии
Прикосновения губкой, мягкие, но настойчивые, вырывают её из небытия, но думает она совсем не о себе, своём внешнем виде или медсестре, а о словах гиганта. О том, что она больше не человек.
«Из-за вот этих штук на пальцах?» — думает Юдей.
— А Хэш… Хэш Оумер сейчас здесь? — спрашивает она. Медсестра замирает, как будто пациентка надавила на больное место, но тут же возвращается к работе.
— Что вы имеете ввиду?
— Ну… он здесь? В СЛИМе, да?
— Простите, гэвэрэт Морав, но всё, что касается мара…
— Я просто хочу извиниться, — устало перебивает медсестру Юдей. — Просто извиниться. Больше ничего.
Тишину палаты нарушает только плеск воды в тазу, стук капель о каменный пол. Медсестра молчит и пациентка тоже.
— Простите, но я правда не могу вам сказать, — неожиданно говорит она и Юдей вздрагивает. Поднимает голову и смотрит женщине в глаза.
— Так приведите того, кто может, — холодно бросает она. Медсестра отводит взгляд и хмурится. Внутри Юдей бушует ураган. Почему она… так разговаривает с этой женщиной? Она ведь не сделала ей ничего плохого. Откуда этот тон и эта надменность, так похожая на…
«Ты не она!»
Чтобы отвлечься, Юдей вновь пускает взгляд прогуляться по скудному интерьеру палаты. Над кроватью она с удивлением замечает большое прямоугольное зеркало, больше напоминающее окно.
«Оно было там всё время? — думает женщина. — Конечно да, не могло же оно появиться только что».
>>>
— Она же нас не видит? — спрашивает Реза, когда взгляд Юдей Морав упирается в зеркало. Хак хмыкает в ответ, продолжая наблюдать за девчонкой.
«Что-то в ней есть», — думает она, и эта мысль, одновременно приятна и пугает. Тот вид предвкушения, когда видишь перед собой подарки и готовишься их открыть. Хак давно не получала подарков, если не считать неприятные повороты судьбы, вроде чудовищной формы артрита, который прямо сейчас превращает её суставы в ноющие очаги боли. Доктора пробуют найти лекарство, но охотница не питает иллюзий.
«Пара лет, может быть пять, — выдал прогноз главврач госпиталя. — Это при условии, что мои экспериментальные препараты сработают как нужно. Без лечения — максимум год».
Хак никому не рассказывает о строго очерченном сроке, да и кому ей открываться? Конечно, Хэш бы её выслушал, а потом весь извёлся, пытаясь придумать способ спасти её от неизбежного. Он всегда был таким, с самого первого дня, только тогда никто этого не понял кроме неё. Потому она и смогла пробиться сквозь толстую стену отчуждения, которую мальчишка из другого мира выстроил между собой и людьми. И будь хоть какой-то шанс, она бы воспользовалась упёртостью Хэша, но то, что сжирает её родом не из Хаолама. Вряд ли по этому миру бродит ещё один мутант, хлебнувший лимфы кизеримов.