Метромания
Шрифт:
«А если люк заварили?!» Эта мысль заставила Макса остановиться. Он вспомнил прочтенную недавно в одной из газет заметку. В середине девяностых, когда эпидемия диггерства захлестнула пол-Москвы, многие выходы на поверхность – те, которые не использовались коммунальщиками, – приказано было заварить, а по возможности – положить сверху асфальтовое покрытие. Распоряжение, как следовало из публикации, было выполнено.
«Но ведь обе шахты – и в Армянском, и на Патриарших – тоже нерабочие, а доступ в них есть, – успокоил себя Кривцов. – У нас же всегда так: заварили три люка, а доложили,
К счастью для Кривцова, закрывавшая шахту решетка была не только не заварена, но даже сдвинута. Макс ухватился за выдававшийся над землей бетонный край опалубки, просунул в щель голову, потом – плечи. Если бы не ворвавшийся в легкие свежий, влажный воздух и если бы не ветер, однозначно земной, тут же занявшийся длинными волосами, остудивший горящее от напряжения лицо, Кривцов мог подумать, что попал в очередной каменный мешок – такая кругом была тьма. Выбравшись наружу, Макс, не включая фонаря, с полминуты стоял, заставляя глаза работать в режиме прибора ночного видения. И наконец стал различать стволы деревьев, какие-то скульптуры. «Сквер или парк», – решил Кривцов и включил фонарь.
Луч скользнул по низким кованым оградам, черным плитам с фотографиями, белым каменным ангелам. Кладбище!
«Спокойно! – скомандовал он себе. – Это даже хорошо, что не сквер. Ночью на кладбище никого нет, а покойников я не боюсь. Чего их бояться? Тут должен быть сторож. Нет, к нему нельзя: может стукнуть ментам… На каждом кладбище у разных входов висит план. И на нем могут быть обозначены какие-то привязки к местности – например, названия соседних с погостом улиц».
Надо идти все время прямо. Тогда он обязательно упрется в забор, пойдет вдоль него и так доберется до входа-выхода.
Он шел и шел, обходя могилы с мраморными плитами, гранитными крестами, согбенными каменными фигурами скорбящих женщин. Он шел и шел, а забора все не было.
Вдруг рядом что-то прошелестело. Макс резко обернулся, направил туда фонарь. Мелькнула серебристая тень. Или ему показалось? Вот опять. Теперь он даже смог рассмотреть неспешно удаляющуюся от него фигуру. Фигуру женщины в странных развевающихся одеждах и остроконечном шлеме на голове. Как будто одна из надгробных скульптур вдруг ожила и решила пройтись по погосту…
«Готы! – догадался Кривцов. – По кладбищам ночью шастают готы! И одеваются они по-ненормальному: под вампиров-призраков косят!»
Про готов Максу рассказывал один из приятелей, сам чуть не заболевший, как он выразился, «этой фигней». Парень даже пару раз потусовался с ними на кладбищах, но сбежал, когда ему предложили заняться групповухой на могиле какой-то знаменитости.
Макс силился вспомнить название кладбища, про которое говорил приятель, но в голове вертелось только то, что оно находится где-то в восточной части Москвы. Преображенское? Нет. Введенское! Ну точно, Введенское, или, как его еще называют, Немецкое. Тут еще лютеранский храм есть. Готический.
Рассуждая про себя, Макс продолжал идти за девицей-готкой. Та двигалась легко, ровно и даже ни разу не оглянулась, хотя не могла не заметить луч фонаря, который светил ей прямо в спину.
«Сейчас заведет куда-нибудь в дальний угол и предложит сексом заняться!» –
Девица-готка словно испарилась. Кривцов обвел лучом окрестности. Никого. Подтянувшись на руках, глянул через забор. Ну конечно, он был прав! Это Введенское кладбище, а через дорогу дома, стоящие на улице Крюковской. На первом курсе он частенько сюда мотался к смазливой однокурснице, которая снимала в этом районе квартиру и была не прочь оставить красавчика Макса у себя ночевать.
Кривцов легко перемахнул через невысокий забор. Развязал перехватывающую грудь самодельную веревку, ту, что на шее, не стал – спрятал болтавшийся на ней фонарь под куртку. Отряхнул со штанин тенета и засохшие травинки. При свете уличного фонаря посмотрел на часы. Они показывали без четверти пять. Скоро начнет светать. Потянутся к метро пассажиры первых электричек.
Макс пошарил в карманах куртки и джинсов. На ладони лежали две мятые сотни, четыре десятки и мелочь. За эти деньги какой-нибудь бомбила вполне может согласиться довезти его до Лубянки. Кривцов двинулся в сторону Госпитального вала: там поймать машину проще.
Кавказец на разбитой «шестерке», услышав: «За двести сорок до Мясницкой», скривился, потер небритый подбородок:
– Мало. Болше ваще нэту?
Кривцов помотал головой.
– Ладно, садыс.
Москву «дитя юга» знал хорошо. Через пятнадцать минут они уже ехали по Мясницкой.
– Тэбе гдэ здэсь?
– Давай у метро «Тургеневская».
– Так оно еще закрыто.
– Знаю. У меня там встреча.
– Встрэча? – хмыкнул водила. – Рановато вродэ.
– У друга что-то случилось.
– У друга?.. Молодэц! К другу всегда так надо – в любое время.
Кавказец, кажется, был готов еще порассуждать на тему мужской дружбы, но Макс, не дождавшись, когда «шестерка» окончательно притормозит у бордюра, положил на панель деньги и приоткрыл дверцу:
– Спасибо, что довез. Пока.
Когда «жигуль» скрылся из виду (надо было убедиться, что водила не останется посмотреть, с кем это торопился встретиться его пассажир), Кривцов через дворы пошел в сторону Армянского переулка. Элитный район Чистых прудов еще пребывал в глубоком сне. Похоже, здесь даже дворники позволяли себе поспать подольше. Окна в квартирах были темны – в их чисто промытых стеклах отражались оранжевые и круглые, как апельсины, лампочки уличных фонарей. Сбавив ход, Макс задрал голову. Одно из окон третьего этажа было освещено и приоткрыто. Возле него стояла женщина. Обняв себя левой рукой за плечо, в правой она держала сигарету.
«На маман похожа, – промелькнуло в голове у Макса. – Волосы такие же и фигура». Окурок вылетел из приоткрытого окна, его подхватил ветер, и продолжавший тлеть бычок спланировал Максу под ноги. «Точно как мать! – подумал Макс, ускоряя шаг. – Когда никто не видит, может и окурок в окно пульнуть, и огрызок яблока, а в обществе ни дать ни взять аристократка. Косточки от вишни в ложечку. Из нее – на край блюдечка. Не дай бог, если в какой-нибудь кафешке подадут не отдраенную до рези в глазах пепельницу! Скандала не избежать…»