Мето. Остров
Шрифт:
— Хотелось бы знать, чего от них ожидать. Меня беспокоит неизвестность. В Доме, во всяком случае, если ты следовал их дурацким правилам, все было «хорошо». А с этими Рваными Ушами никогда не знаешь, как себя вести.
Он закрывает глаза и зевает:
— Мето, я устал. Пойду спать. Мы же работаем здесь как проклятые. Зато никакое снотворное не требуется.
Но кто знает? Кто знает, не накачивают ли нас и здесь какой-нибудь дрянью? Все необходимые продукты они тащат из Дома, так почему бы им не стащить и снотворное? Мне кажется, Рваные Уши не так уж и отличаются от своих врагов: эта их слежка друг за другом,
Я пытаюсь сосредоточиться на том, что скажу на судилище. Нам надо действовать согласованно. Ни одна реплика и ни один вопрос не должны застать меня врасплох. Они сделают все, чтобы прижать нас к стенке, я не жду от них никаких поблажек. Я понимаю, что приятельские отношения с Ромулом могут мне сильно навредить, но не стоит и пытаться их скрыть: все мои друзья будут опрошены, к тому же у Рваных Ушей есть и своя сеть осведомителей. Но как им в голову пришло, что мы выступили в сговоре с людьми из Дома? Зачем нам это нужно? Ромул говорил, что его отец был удивлен нашим мятежом. Ромул говорил… Когда я начинаю в нем сомневаться, вся моя картина мира рушится. Ведь это он открыл мне глаза на многие вещи, происходившие в Доме. Это он научил меня не доверять установленному порядку. Так неужели… он манипулировал мною и предал меня?
Вот и ко мне подходит Фабриций-Финли, и я тотчас узнаю его, несмотря на густую пшеничную бороду, разобранную на шесть совершенно одинаковых прядей. Он крутит пальцем одну из них и говорит:
— Хотел взглянуть на тебя, Мето. Ты меня узнаешь?
— Конечно. У тебя все те же глаза со смешинкой.
— Со смешинкой? Неужели?
Я замечаю его искалеченное ухо. У большинства здешних обитателей шрам на ухе заметен, но не слишком. Его же ухо разодрано на два клока, которые так и остались болтаться. Они реют, как флаги, когда он качает головой. Финли быстро понимает, что привлекло мое внимание.
— Любуешься моим раздвоенным ухом, Мето? У меня здесь у одного такое.
— Почему?
— Шамана не оказалось поблизости, чтобы зашить ухо после того, как я вырвал из него кольцо. Братья залечили его и заштопали, но кое-как. В общем, у меня был выбор: потерять все ухо, которое могло загноиться, или ходить таким вот красавцем. Поначалу я стыдился своего уха и старался его спрятать, а потом начал даже гордиться. Я ведь один-единственный такой.
— Кроме тебя, все обращаются с нами как с собаками. Почему?
— Они проявляют осторожность. Опасность повсюду. Наши противники готовы на любую хитрость, чтобы уничтожить или похитить наши тела. Внедрение своих людей — самая обычная для них тактика; они могут, к примеру, организовать «побег» из Дома. Если бы члены нашего братства были доверчивей, нас бы давно уже и на свете не было.
— А ты?
— Ну, я-то знаю, что вы остались все теми же славными малышами.
— Ты сказал им, что разговаривал с Марком?
— Я это скрыл. Не хочу, чтобы мне официально запретили приближаться к вам, поскольку в этом случае мне придется строго следовать инструкциям. А сейчас, Мето, мне нужно вернуться на свой пост. Ну, до скорого!
Вскоре после ухода Финли, когда я уже погружаюсь в дремоту, внезапно раздается оглушительный дребезг. До меня доносятся отзвуки ритмичных ударов по металлическим пластинам. Очевидно, это боевая тревога. Парни подбегают к световым колодцам и забивают их тряпьем.
Мои товарищи возвращаются несколько часов спустя. Они угрюмы: должно быть, новости невеселые.
Оказывается, наш единственный друг Финли наказан после учебной тревоги за «длительное отсутствие на посту». Марк говорит, что кто-то его заметил и ему грозит наказание.
— Что ему сделают? — спрашиваю я.
— Не знаем, — отвечает Марк. — Но когда я его встретил, глаза у него были красные от слез. Наверняка он сожалеет, что разговаривал с нами.
— Сейчас, — говорит Клавдий, — мы не можем за него заступиться. Нам нужно завоевать их полное доверие, и только тогда можно рассчитывать, что нас будут слушать.
— Не знаешь, когда нас будут судить? Это как раз повод все объяснить, дать им понять, что мы хотели помочь слугам, после чего нам только и оставалось, что бежать…
— Нет, они быстро выведут нас на чистую воду, поймают на мелочах. Тебе надо пройти испытание, забраться на большую лестницу: они хотят убедиться, что ты сможешь отвечать перед судом стоя. Как ты себя чувствуешь?
— Гораздо лучше. Я в точности исполняю предписания и даже немного опережаю график. Я могу уже довольно много пройти без передышки. А кстати, не знаете, где у них тут площадка для инча? Я ищу новые маршруты для тренировочных прогулок, но боюсь заблудиться.
— Она, должно быть, хорошо спрятана, — отвечает Тит. — Мне очень не хватает игры. Я уже почти жалею о Доме. Надеюсь, что после инициации нам позволят сыграть.
— Ты хочешь принадлежать к их общине?
— Ах, Мето, надо уметь вовремя перевернуть страницу. Теперь нам предстоит жить здесь, среди Рваных Ушей.
— Тебе — возможно, но не мне!
Марк меняет тему.
— Можешь сходить посмотреть на «стену гримас», — предлагает он. — Каждое утро мы проходим мимо нее, но нам некогда там остановиться. Сходи, а потом расскажешь. Я объясню тебе, где она.
Я обнаруживаю, что главная пещера связана сетью более или менее узких коридоров с другими пещерами, меньшего размера. Это настоящий лабиринт, и без точных указаний Марка я бы долго искал дорогу. Оказывается, Рваные Уши любят рисовать. Стена была предварительно обмазана слоем красной охры, и по ней они процарапали до изначальной серой скальной породы свои рисунки и надписи. У меня глаза разбегаются. Здесь много портретов, более или менее искусных, изображения животных и множество непонятных мне знаков. Некоторые из этих знаков напоминают татуировки обитателей пещеры. В небольшом отдаленном зале я нахожу десятки развешанных по стенам глиняных масок — безносых, с перекошенными ртами и закрытыми глазами. Все они похожи на застывшие гримасы боли. Я на ощупь разбираю процарапанные под ними имена: Анбак, Акбан, Леоманех, Куциан, Цукиан…