Месяц ковша
Шрифт:
Тома Виеру потянулся к столу, прикрутил лампу. Но еще долго ворочался, прислушиваясь к тихому плачу дочери.
На двери надпись: «Кружок ликбеза. Ведет культармеец К. Гангур».
— Мы-а… мы-а, — слышится из-за двери хриплое мычание.
Это Тома Виеру силится прочесть написанное на доске слово «мама». Культармеец Константин Гангур покровительственно улыбается:
— Правильно. А теперь все эти буквы надо прочесть вместе.
Тома Виеру напряженно
— Мыамыа!
— Допустим, — говорит культармеец. — И что означает это ваше «мыамыа»?
— Мать, наверно, — неуверенно отвечает Тома Виеру.
— Ну, так нельзя, товарищи, — злится культармеец, — тут и петуху должно быть понятно, а вы… Ма-ма! Вот что написано на доске! Ясно?
— Я же так и сказал, — оправдывается Тома Виеру.
— Вы сказали «мать».
— Не один черт? — недоумевает ученик.
Константин Гангур размашисто пишет мелом «папа» и обращается к Томе Виеру:
— Читайте! Ну?
— Пы-а… пы-а…
— А теперь слитно! Ну, смелей!
— Па… па… — осторожно выдавливает из себя Тома Виеру. Константин Гангур ободряюще кивает.
— Вот-вот. А теперь все вместе!
Тома Виеру набирает воздуху и выпаливает:
— Папаша!
Культармеец Гангур как подкошенный падает на стул. Затем цедит сквозь зубы:
— Это вредительство.
Солнце еще не взошло над холмом, а на склонах вовсю кипела работа: виноградари обновляли колья, подвязывали лозу.
Константин Гангур неумело орудовал топором, заостряя колья, и время от времени поглядывал в сторону Томы Виеру, который рубил колья из веток. Не спорилась работа у культармейца, и он с завистью смотрел, как легко, словно играючи, трудится его тесть.
К ним подошла Фросика. Живот у нее вздулся, и ходила она теперь вперевалочку. Она нагнулась, чтобы взять связку кольев, но Константин остановил ее:
— Не надо, я сам принесу.
Их взгляды встретились.
— Оставь ее, — послышался властный голос тестя, — пускай тащит, рожать легче будет.
Константин сверкнул глазами в его сторону, но тесть даже головы не поднял, продолжая короткими точными ударами обрубать ветви.
Фросика подняла вязанку, потащила ее к винограднику. Константин опять замахал топором. Затем выпрямился, прислушаваясь к непонятному гулу, напоминающему отдаленные раскаты грома. Взглянул на тестя, тот тоже перестал стучать, слушал…
…Со склона холма в лощину бежали люди и что-то кричали. Наконец из общего шума вырвался и донесся до них пронзительный крик:
— Война-а! Война, люди добрые!
Отшвырнув топор, Константин побежал к винограднику искать жену. Наперерез ему, с вершины холма, брызнули первые лучи солнца. Гул нарастал, заполняя все небо, прямо на него неслись,
Тома Виеру все еще мешкал, раздумывая, стоит ли продолжать работу, и, решив, что не стоит, аккуратно завернул в мешковину оба топора и с ними под мышкой затрусил по склону.
…Под кустом стонала Фросика. Рядом на коленях стоял Константин, с немым ужасом глядя на жену.
— Сбегай за фельдшерицей! — услышал он за спиной голос тестя.
Константин не двигался. Широкая ладонь Томы Виеру, как лопата, огрела его затылок. Он повалился на бок, вскочил, готовый броситься на тестя, но только прорычал и побежал вниз, к селу.
Тома Виеру склонился над дочерью:
— Потерпи, Фросико, потерпи, доченька, сейчас, сейчас…
Грохот усилился, сотрясая землю, но вдруг его заглушил слабый детский писк.
— Хету-вэ! — восхищенно сказал Тома Виеру.
Ведь это был побег и от его корня…
За окном гудели грузовики, слышалась немецкая речь.
Фросика ходила по комнате, укачивая ребенка:
— Ну будет, будет, Петрикэ! Сейчас деда Тома придет, молочка принесет!
Она взглянула на настенные ходики, подтянула гирьку, словно это могло ускорить ход часов, и опять зашагала по комнате:
— Нани-нани, нани-на, а Петрикэ спать пора!
Тома Виеру шел по извилистой сельской улочке, чуть ли не по колено утопая в грязи. В руке он бережно нес небольшую корзинку.
Неожиданно перед ним вырос долговязый немецкий солдат. Придерживая болтавшийся на тощей шее автомат, он широко и, как показалось Томе, приветливо улыбнулся. Тома поднял кушму:
— День добрый.
Продолжая улыбаться, солдат протянул руку. Тома подумал, что для рукопожатия, и протянул свою, переложив корзину в левую руку. Но немец показал жестом, что хочет заглянуть в корзинку.
Сник Тома, словно воздух из него выпустили.
Увидев под полотенцем бутылку молока и полдюжины яиц, немец заулыбался еще шире.
— Внучек у меня, — бормотал Тома, глядя, как немец ловко, одним залпом, выпивает яйца.
— Иа, йа, — понимающе кивал тот, осторожно опуская в корзину скорлупу от выпитого яйца и беря следующее.
— Два годика ему, — шептал Тома, глядя, как ходит кадык у задравшего голову немца.
— Йа, йа, — поддакивал тот, принимаясь за молоко.
И опять заходил кадык, забегал под щетинистой кожей.
Этот суетливый кадык, вероятно, и решил судьбу немца. Кулак Томы непроизвольно поднялся и с хрустом опустился на дно запрокинутой бутылки.