Место
Шрифт:
Все эти мысли были высказаны в споре, но ныне передаются мною своими словами в некоторой обработке и с добавлениями, поскольку тогда, первоначально, на меня все это так обрушилось, что я потерял нить и не способен был следить за построением фраз. Поэтому излагаю их от своего имени, так, как я теперь это понимаю… Кажется, главная часть мыслей принадлежала не Платону, а альбиносу Бруно, этому внешне неповоротливому литовцу. Одну из его фраз, как бы завершившую цикл спора, я помню достаточно точно и вообще после нее как-то уловил нить и понял суть (повторяю, все, что до того, я обработал позднее).
— Если
— Вы против разоблачения Сталина? — выкрикнула Ольга Николаевна, приподнявшись на кровати и прижимая локоть к груди (под платьем ее, в вырезе виднелся бинт).
— Я говорю лишь, что эти разоблачения обошлись чрезвычайно дорого.
— А я всегда буду благодарна Хрущеву, — сказала Ольга Николаевна и посмотрела на небольшой, в полированной рамке портрет Никиты Сергеевича Хрущева, висевший над ее кроватью.
Хрущев изображен был в капроновой шляпе и рубашке с широкой улыбкой на жирном крестьянском лице любителя простой и обильной пищи.
— Хрущев обрушил на нас груду мифологических разоблачений, — встав и возбуждаясь, сказал Платон, — в этом хитрость… Может быть, когда-нибудь раскроется подлинность… Через двести лет… Сталин вызвал Хрущева и сказал ему: когда я умру, ты разоблачишь меня… Я скрепил их в единую силу кровью и страхом, а ты зароешь трупы и выгонишь остатки на свободу…
— Ты бредишь! — выкрикнул Бруно.
— Почему? — сказал Платон. — Что здесь похожего на бред?… Сталин понимал, что главная сила не в нем, а в надзирателе Хаткине… И он поручил Хрущеву спасти надзирателя Хаткина для будущего.
— Это твоя опасная теория! — крикнул Бруно.
— Настоящий троцкизм! — выкрикнула Ольга Николаевна.
— Я противник Троцкого, — сказал Платон, — вам это известно.
— Подлый троцкизм! — выкрикнул Моисей Бительмахер, который не обратил внимания на опровержение Платона и который на слово «Троцкий» реагировал как бык на красное, поскольку вел борьбу с троцкизмом с юношеских лет и ненависть к троцкизму пронес сквозь тюрьмы и лагеря.
— Термины, термины, — как бешеный выкрикнул в свою очередь Платон, — мне слишком мало осталось жить (явная непоследовательность суждений, которую я отметил в этом сумбуре), мне успеть надо… Мне подавай надзирателя Хаткина и майора Двигубского, — и он стиснул до побеления свой кулачок карлика, — они меня на ж… сажали…
Резкое и грубое слово хлестануло среди шума и политических споров так, что на мгновение наступила тишина.
— И тебя, Бруно, — продолжал в тишине Платон, — тебя тоже сажали… Специальная площадка была для этого утрамбована. — Он помолчал, громко сопя, и вдруг озверел так, что пошел красными пятнами. — Политическим онанизмом балуетесь, — крикнул он, — вот за что я вас ненавижу. — И, сказав это, встал и вышел, хлопнув дверью.
— Какая мерзость, — поморщившись, сказала Ольга Николаевна, — он не Сталина ненавидит, он советскую власть ненавидит… Он, кажется, из поповичей и арестован чуть ли не в двадцать седьмом, когда редко арестовывали по наговору.
— Сейчас трудно определить, Ольга Николаевна, — сказал Бруно, — кто сидел справедливо, а кто несправедливо…
— Нет, стоит, уважаемый Бруно Теодорович, — резко поднялась на локте Ольга Николаевна, — очень даже стоит. Такие, как Щусев (значит, Платона фамилия Щусев, про себя понял я), такие хотят примазаться к нашей трагедии. Отец его, кажется, из крупных эсеровских лидеров. Только фамилия у отца, кажется, другая. — Ольга Николаевна затратила много сил на этот выкрик и после устало опустилась на подушку.
— Насчет отца-эсера мне неизвестно, — сказал Бруно, — но то, что он юношей в заключение попал, это точно… У него одного легкого нет, да и второе гниет…
— И все-таки я тебя, Бруно, не понимаю, — сказал Бительмахер, — не понимаю твоей привязанности.
— Да не то что привязанность, — сказал Бруно, — подружились в лагере… Такая дружба часто необычной бывает и самому непонятна, как любовь…
— Во всяком случае я убеждена, — сказала Ольга Николаевна, — что от таких, как Щусев, нам, людям, невинно пострадавшим, надо всячески отмежевываться и особенно оберегать от его влияния молодежь. Я видела, как Гоша, кажется, я правильно запомнила ваше имя, — повернулась она ко мне, — я видела, как Гоша смотрит на него с интересом… Кстати, Бруно, познакомься, это сын бывшего комкора Цвибышева… Тоже из реабилитированных…
Так несколько поздновато я был наконец представлен.
— Фильмус, сказал альбинос, протягивая мне свою большую ладонь.
— Скажите честно, — обернулась ко мне Ольга Николаевна, — ведь вам Щусев понравился? Вот так, по-комсомольски, не кривя душой…
Вопрос застал меня врасплох, я не успел сориентироваться в обстановке и, во-первых, еще недостаточно понимал, насколько нужны мне эти люди и в какой степени потому можно себе позволить кривить душой, а во-вторых, еще не понимал взаимоотношений… Чтоб получить время на обдумывание, я ответил нейтральной фразой:
— Я выбыл уже из комсомола по возрасту.
— А сколько же вам?
— Двадцать девять лет.
— Что вы говорите! — всплеснула руками Ольга Николаевна. — Не знаю, как ты, Моисей, и ты, Бруно, но я частенько попадаю впросак в смысле отсчета времени… Когда я была там, мне казалось, что это долго… А сейчас мне кажется, что мы там были совсем недолго… И вдруг встречаем наших начавших седеть детей… Гоша ведь совсем еще хорошо сохранился (прокомментирую ее замечание от себя: недоедание часто сохраняет в человеке за счет худобы моложавый вид), а Степан мой совсем седой (значит, у нее есть сын, понял я).
— Дочь моя моложе твоего Степана, — сказал Моисей, — и то у нее седые волосы… А когда я вижу моих внуков, то понимаю, какой я старик… Кстати, Лиля должна была уже прийти… Ко мне моя дочь из Ленинграда приехала, — обернулся Бительмахер к Фильмусу, — остановилась, правда, у родственников ее мужа, там квартира большая.
— Дело не в квартире, — сказала вдруг Ольга Николаевна, — просто твоя бывшая жена против того, чтобы Лиля заходила к тебе… Особенно с Зямкой… А между тем на что ей обижаться, она отказалась от тебя сразу же после твоего ареста. — И нечто вроде капризной ревности мелькнуло на землистом лице Ольги Николаевны, придав ей даже некую женственность.