Место Снов
Шрифт:
Тытырин не нашелся что ответить.
– Я просил из жизни гномов, – повторил в третий раз Поленов. – Все просто. Есть гномы, есть люди, они взаимодействуют. Где здесь гномы?
Тытырин и Снегирь промолчали.
– Я спрашиваю, где гномы?
– А при чем здесь гномы? – Снегирь решил пойти в атаку. – Художник должен отражать мир таким, как он его видит, а не писать о гномах! Пусть о гномах всякие остальные пишут! Вам мне на горло не наступить!
Поленов начал казенным голосом читать:
– Яиц гусиных – две дюжины, яблок
– Как это нет! – возмутился Тытырин.
Но Поленов треснул его по голени короткими ножнами. Тытырин ойкнул и замолчал.
– Пьесы нет. А посему – вы оба переходите ко мне в обельные холопы на два месяца.
– Почему это на два месяца? – возмутился Тытырин. – За два десятка яиц на два месяца?
– Не забывай про керосиновую лампу!
Зимин открыл глаза пошире и даже чуть приподнялся на локте – и писатели, и читатель слишком увлеклись литературной беседой и про Зимина подзабыли.
– Вы меня очень разочаровали, – сказал Поленов. – У меня намечен график работ, вложены средства, люди задействованы. А вы меня так подвели.
Поленов щелкнул ножнами.
– Мне даже кажется, что двумя месяцами холопства не обойтись, – вздохнул Поленов. – Мне кажется, надо прибегнуть к более радикальным средствам.
– Не надо! – пискнул Снегирь.
– Это все он виноват! – Тытырин указал пальцем в сторону лежащего Зимина. – Труп! Он нас терроризировал! В смысле, когда еще жив был!
– Точно! – подхватил Снегирь. – Этот вандал! Он целые сутки пел частушки про трактористов! Какой драматург сможет работать под трактористские частушки? Я все-таки художник, я не полярник какой-нибудь!
– Он заставлял меня каждый день сочинять оду в честь его дурацкой подружки! – заявил Тытырин. – Это было омерзительно! Я спать даже не мог!
– От него все время пахло лисой, – сказал Снегирь. – Я не мог работать в таких условиях!
Зимин решил, что не стоит упускать момент. Еще минута – и они скажут, что он заставлял их возводить Великую китайскую стену из сушеного кроличьего помета. Или еще чего делать. Зимин неожиданно сел в гробу и вытянул перед собой руки.
– Ожил… – ойкнул Снегирь.
– Пресуществился, – булькнул Тытырин.
Зимин думал, что у слова «пресуществился» несколько иное значение, но спорить не стал. Он резко выскочил из гроба, шагнул к Тытырину и быстро сломал ему нос ударом кулака. Подтягивания даром не прошли.
Тытырин сел на траву.
– Это за дурацкую подружку, – сказал Зимин. – И это хорошо.
Затем он повернулся к Снегирю.
– Частушки про трактористов, говоришь? – усмехнулся Зимин. – Пахло лисой, значит? У меня к тебе, Снегирь, тоже несколько серьезных вопросов…
Однако Снегирь времени даром не терял. Едва поверженный Тытырин рухнул на сыру
Он догнал романтика и ударил его локтем в трапециевидную мышцу. Снегирь охнул и свалился, стукнувшись лбом о немилую его сердцу березу. Береза вздрогнула, а сам Снегирь покатился по земле, собирая на себя прошлогодние листья. Остановившись, он решил было притвориться мертвым, но Зимин на притворение не поддался, о мертвецах он имел кое-какое представление. Поэтому он стал пинать Снегиря ногами.
И пинал до тех пор, пока Снегирь не подал прошения о пощаде.
Но Зимин не остановился, сердце Зимина просило разрушения. Он огляделся. Березок и дубов было множество, вырубить их все было довольно трудно. Тогда Зимин обратился к избушке. Он подошел к ней решительным шагом, вышиб ногой дверь.
Внутри избушка больше всего напоминала коптильню. Нормальной печки или даже простенькой задрипанной буржуйки у писателей не оказалось. Оказался неопрятный очаг в углу и дырка в потолке над ним. Впрочем, судя по серой, давно протухшей золе, очагом не пользовались уже довольно давно, хотя все стены были покрыты бахромой из черной сажи. Но это, видно, еще с прошлых, хороших, времен.
По стенам помещались топчаны. Два полена, две доски, деревянная подушка. Роль одеял выполнял материал, весьма напоминавший холст, из которого были изготовлены картофельные мешки.
С крыши свисал крюк с керосиновой лампой. Керосина в лампе было на полпальца, в нем уныло плавали дохлые мухи и насекомые совсем незнакомой Зимину конфигурации.
Стола не оказалось вовсе. Посередине строеньица прямо из земли торчал дубовый пень. На пне стояла внушительных видов пишмашинка с заправленным листом бумаги. Вокруг, на полу, на топчанах, в щелях в стенах, везде, где только можно, скучала бумага. Бумаги было много, бумага была разноцветная. Белая, зеленая, синяя, красная и даже желтая. Зимин набрал себе еще про запас белых листов, затем сделал вот что. Вытащил из-под крыши огниво – напильник с привязанной к нему железякой, собрал бумагу в центре комнаты, чирканул железкой. Огниво выдало ворох искр, но бумага не загорелась. Тогда Зимин разбил керосиновую лампу и удобрил бумагу настоянным на насекомых горючим.
Снова чиркнул.
Листы вспыхнули, огонь побежал по кругу, по бумаге, воткнутой в стены, по крыше. Избушка наполнилась дымом, дышать стало трудно.
Перед тем как выбраться наружу, Зимин убрал в футляр пишущую машинку и закинул за плечо. В качестве трофея.
Поленов притащил шезлонг и наблюдал за деятельностью Зимина с одобрением. Избушка разгоралась, бревна трещали, крыша плевалась смолой, воздух ревел. Красота.
Показался Тытырин. Тытырин прикрывал нос ладонью и, боязливо озираясь, продвигался к своей избушке.