Местный обычай
Шрифт:
Он мрачно отошел от окна, прошагал через комнату и прикоснулся к кнопке, вызывая ожидающее сообщение.
Экран мигнул, и на нем возникло изображение дамы: его мать не была дурой и не тратила время на сухие факты тогда, когда победу легко могло обеспечить прекрасное лицо.
И Эр Том с холодной отстраненностью признал, что дама очень хороша собой. Синтебра эл-Кемин, Клан Нексон, обладала классической красотой: тонкие брови выгибались над опалово-голубыми глазами, обрамленными ресницами достаточно длинными, чтобы бросить полукружия теней на скулы.
Кожа у нее
Эр Том проглотил холодную волну тошноты и отвел взгляд, устремив его к окну и Дереву, возвышающемуся в сумерках.
— Это… невозможно, — прошептал он и заскрипел зубами, заставляя себя снова посмотреть на экран.
Прекрасная, безмятежная и совершенно лиадийская — такая же совершенно лиадийская, как и он сам, — Синтебра эл-Кемин манила его из глубин экрана.
И он знал, что вся ее фигура будет такой же привлекательной, как и ее лицо. Знал. Ему следовало бы, не колеблясь, найти мать и с благодарностью преклонить перед ней колени. Ничто в Законе не говорило о том, что дама должна быть хороша собой. На самом деле собственный закон Корвала требовал только, чтобы супруга по контракту была пилотом и принадлежала к полной жизни Семье. Все остальное предоставлялось воле судьбы.
Крепко закусив нижнюю губу, Эр Том смотрел в прелестное лицо предлагаемой ему супруги, пытаясь представить себе, как ее волосы тяжело упадут ему на руки, какой вкус будет у ее аккуратной золотисто-розовой груди…
— Нет!
Стул со стуком отлетел назад, и он по-пилотски стремительно метнулся в кухню, примыкавшую к его рабочему кабинету. Дрожащими пальцами он раскрыл шкатулку, небрежно рассыпая рубины, жемчуг и другие драгоценности. Когда на секунду ему показалось, что они потеряны, у него сжалось сердце — но в следующий миг он уже нашел их: они забились в дальний угол, где их накрыла платиновая заколка для плаща
Лоскут красного шелка не длиннее его ладони, вот и все. И еще кусок тусклой золотистой ленты, старательно свернутый в растрепанный цветок, сквозь который в такой любовью был пропущен красный шелк.
— Это невозможно, — снова прошептал он и приложил потускневший цветок к щеке, стараясь сдержать слезы, грозившие запятнать шелк. Он судорожно сглотнул.
— Я не стану вступать в брак.
«Смелые слова! — насмешливо отозвалась в нем та часть его сознания, которая принадлежала мастер-купцу, а-тоделму и наследнику делма. — А как же долг по отношению к Клану, не говоря уже о Законе и облегчении боли своей матери?»
«Если твое сердце поставило кого-то выше других…» — прозвучала в его памяти мольба матери, и пальцы Эр Тома конвульсивно сжались на лоскутке шелка. Она ни за что… он не смеет… это противоречит всему: Кодексу, обычаю, Клану… долгу.
Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоить стремительно несущиеся мысли. Клан требует этого от него, как от послушного сына Клана, в уплату за все, что он уже получил от Клана. Это справедливо. Другое… это какое-то
Слезы хлынули у него из глаз, и он склонил голову, нежно охватив пальцами красно-золотой сувенир.
Что он скажет матери? Что в течение трех лет, упорно отказываясь от всех брачных контрактов, он к тому же не имел возлюбленной и даже не делил ни с кем ночи удовольствий? Что ни новые, ни привычные лица не волновали его? Что его тело словно существует где-то в стороне от его жизни и дел, которые от него требует Клан? Что пища напоминает пыль, а вино — уксус, и только долг заставляет его съедать достаточно пищи, чтобы напитать это холодное, далекое тело?
Если он скажет об этом матери, подумал несчастный Эр Том, то она в тот же миг отправит его к Целителям.
А Целители заставят его забыть все то, что не дает ему выполнить его долг.
Он подумал о забвении. И ведь из памяти нужно было бы стереть такой короткий отрезок времени и такой давний…
От этой мысли ему стало тошно, почти так же, как от лица женщины, которую его мать собиралась сделать его супругой.
Он сморгнул слезы и выпрямился, пряча лоскут шелка и истрепавшуюся ленту в нагрудный карман. Аккуратно вернув драгоценности в шкатулку, он оставил матери сообщение, в котором выражал сожаление по поводу того, что не сможет составить ей компанию за трапезой. А потом он ушел из комнаты, небрежно набросив на плечи потертую кожаную куртку, которая говорила о его принадлежности к пилотам.
Бумаги на рабочем столе раздраженно зашуршали под ветерком, врывавшимся в открытое окно, а на другой стороне долины замерцали прямо над Деревом первые вечерние звезды.
Глава вторая
Вручение нубиата, дара расставания, одним из партнеров становится знаком окончания любовной связи. Безупречность меланти требует, чтобы нубиат предлагался и принимался мягко и красиво, а потом о связи не упоминалось бы ни словом, ни делом.
— Мне стоит заключить, что эта дама — двухголовая уродина и к тому же злюка?
Даав йос-Фелиум плеснул мисравот в хрустальную чашу и протянул ее своему собеседнику.
— Совсем нет, — пробормотал Эр Том, принимая чашу и с напускным спокойствием покачивая ее содержимое, тогда как его сердце бешено колотилось. — Дама очень… красива.
— Ха!
Даав налил себе бледно-голубого вина и отпил немного, устремив на Эр Тома пытливые черные глаза. — Твоя мать, моя тетка, проявляет о тебе заботу. Когда я буду иметь удовольствие пожелать тебе счастья?