Месть Мориарти
Шрифт:
Десятью минутами позже Мориарти спустился в кабинет, достал из запертого ящика стола кусок старого тополя, повертел в руках и улыбнулся. Пройдет несколько недель, и эта доска превратится в бесценную «Мону Лизу» и станет наживкой для Гризомбра.
В то время, как в доме происходили все эти события, Спир и Эмбер готовили западню для другого наглеца, Вильгельма Шлайфштайна.
Спир, Эмбер и двое людей Терреманта были в Сити, в темной комнате на первом этаже, выходившей окнами на перекресток Корнхилл- и Бишопсгейт-стрит. Объектом их внимания был угол здания, в котором размещался ювелирный магазин и мастерская.
— Вон он, опять, — пробормотал Эмбер. — На Бишопсгейт.
— По нему хоть часы сверяй, — усмехнулся в темноте Спир. — Точен, как швейцарские. Не сбивается?
— Нет. Ровно пятнадцать минут. Я за ним уже три недели слежу, — прошептал Эмбер. — В десять появляется сержант. Потом уже в час. Иногда бывает, что и в пять утра, но не всегда. Проходят вместе, но за то же самое время.
Они замолчали. На перекрестке, со стороны Бишопсгейт-стрит появился полицейский. По ходу он останавливался у каждой двери и трогал ручку. Картина повторялась каждые пятнадцать минут, как будто патрульный выполнял одно и то же, доведенное до автоматизма упражнение. Подвешенный к ремню фонарь светился в темноте желтоватым глазом.
Дойдя до угла, он остановился и заглянул в щелку окошка со стороны Бишопсгейт, проверил дверь, потом зашел за угол и повторил ту же процедуру со стороны Корнхилл-стрит. Откуда-то, похоже, с Лиденхолл-стрит долетел стук копыт. Мимо, в направлении Чипсайда, промчался одинокий кэб.
Подергав двери, полицейский продолжил обход. Разлетавшееся по пустой улице эхо шагов вскоре замерло, и район снова погрузился в тишину.
— Пойду, посмотрю, — сказал Спир, когда фигура в форме исчезла из поля зрения.
Воздух в комнате, где они притаились, отдавал плесенью и затхлостью, как будто здесь обитали крысы. Осторожно обходя кучки мусора, Спир двинулся к двери. Голые доски пола тихонько заскрипели. Помещение пустовало уже больше месяца, и Мориарти, узнав об этом, быстро взял его в аренду под вымышленным именем. Как и в доме напротив, здесь находилась когда-то ювелирная мастерская — их на Корнхилл-стрит хватало всегда, — но теперь на двери висела табличка с надписью «РЕМОНТ».
Выйдя на улицу, Спир замер и прислушался, ловя малейший звук. Удивительно, что улица, столь оживленная и шумная днем, становилась такой пустынной, будто вымершей, ночью. Лишь немногие торговцы жили в этом районе, предпочитая возвращаться после работы в свои уютные домики в часе или даже более езды на поезде или омнибусе. Мистер Фриланд, чье имя — в паре с именем сына — красовалось над витринами со стороны как Бишопсгейт-стрит, так и Корнхилл-стрит, владел домом в Сент-Джонс-Вуд. Люди эти отличались поразительной неспособностью учиться. После очередного ограбления все вспоминали о мерах предосторожности, ставили новые замки, иногда даже нанимали ночных сторожей. Но через год-два страх уходил, и все возвращалось в прежнее русло. Изготовители сейфов даже изобретали новые модели, но лишь немногие в Сити спешили менять старые.
К заведению Джона Фриланда Спир подошел со стороны Корнхилл-стрит. Ни звука, ни души. Улица поблескивала в свете фонаря, словно прихваченная морозцем. Весь передний фасад надежно закрывали металлические ставни, так что свободными оставались только два оконца, две щели, расположенные на высоте пяти с половиной
Два помещения разделялись стеной с проходом в виде широкой арки, и тот, кто заглядывал в смотровое оконце, видел самый большой, выкрашенный белой краской металлический сейф, стоявший посередине второй комнаты.
Спир шагнул вправо, заглянул во вторую щель и снова увидел сейф, уже под другим углом, но так же ясно. Вслушиваясь в тишину, Спир зашел за угол. Со стороны Бишопсгейта картина выглядела иначе — здесь сейф отражался в расположенном хитроумным образом зеркале. Он кивнул самому себе, повернулся и направился через улицу к пустому магазинчику, на двери которого болталась табличка с надписью «РЕМОНТ». Если добытые Эмбером сведения верны, то он, пожалуй, и сам не отказался бы поучаствовать в деле — куш должен быть немалым.
— Со двора точно войти можно? — спросил Спир, вернувшись на наблюдательный пункт.
— Точно. Закрыли передние двери железными ставнями, поставили на сейф три замка и посчитали, что этого хватит. — Эмбер усмехнулся, обнажив мелкие, крысиные зубы. — А чего беспокоиться? За пятнадцать минут многого не успеешь, а больше наш парень в синем не даст.
— С датами ошибки нет?
— Все точно. А вот и он…
Полицейский, совершив круг, снова приближался к перекрестку по Бишопсгейт-стрит.
В тот вечер на чердачной площадке дома на Альберт-сквер наблюдалось непривычное оживление — Полли Пирсон миловалась с Гарри Алленом далеко за полночь. Когда девушка вернулась наконец в комнатушку, которую делила с сестрой, и залезла под одеяло, глаза у нее были мокрые, а носом она шмыгала так, что разбудила Марту.
— Полли, ты не должна так вести себя. Поймают, неприятностей не оберемся. Миссис Спир спуску не даст. И Гарри будет на плохом счету у Профессора. Таким местом дорожить надо. И что он только себе думает…
— Не беспокойся, — всхлипнула Полли. — Теперь долго ничего не будет. Гарри отослали.
— Что? Выгнали?
— Нет. Ох, Марта, я буду так скучать. Он отправился во Францию вместе с тем чудным джентльменом, что приехал сегодня.
— Что, с тем чучелом? Во Францию… надо же…
— Сказал, что его не будет несколько недель. До самого Рождества…
— Невелика потеря, так я тебе скажу, — сердито прошипела Марта, искренне переживавшая за сестру. — Этот Гарри, он дурно на тебя влияет. Ничего хорошего тебе от него не будет. А случись что, куда мы денемся?
— Гарри не такой…
— Покажи мне мужчину, чтоб был не такой.
— Гарри обещал мне привезти подарки из Парижа.
— Вот что, милая, не забивай голову глупостями. Вспомни, как мы совсем недавно мерзли в лохмотьях да голодали. Это чудо, что мы сюда попали, и я не позволю, чтобы какой-то там Гарри Аллен все испортил.
— Он — джентльмен…
— Бездельник да лоботряс, так я тебе скажу.
Полли снова разразилась слезами.
— Радуйся, завтра ты его уже не увидишь, — в отчаянии взвыла она. — А до меня тебе и дела никакого нет.