Месть колдуна
Шрифт:
7.
– Из тебя получается неплохая свекровь.
– Тебе бы все шуточки! – Оксана с обиженным видом сидела на постели, нервно закручивая распущенные по плечам волосы в узел. – Я все вижу и слышу. Заперлись, шушукаются и хихикают. А потом затихают – целуются. Неужели тебе все равно?
Мне было не все равно. Я и сам прекрасно видел, какими взглядами обменивается (как им казалось, украдкой) эта парочка. Это кольнуло меня наутро после первой семейной ночи под крышей родного дома. На минуту стало обидно, что девушка, сутки назад решительно залезавшая ко мне в постель, в следующую ночь не менее решительно предпочла другого. Но этот другой был моим сыном. И он заслуживал, чтобы предпочли его. В конце концов я сам был виноват, уложив их спать в одной комнате – другого
– Окрутит она парня – и все! А ему еще учиться сколько! Ты об этом думаешь?
Я не думал. Я не мог и не хотел заглядывать так далеко. Не имел права. Хотя из Ани будет хорошая жена. Конечно, парню всего двадцать и ему еще учиться и учиться. Но я сам женился в двадцать, а учился потом. Не пропал. Не это главное. Пусть женится, если хочет. Пусть, если пожелает, не женится. Главное сейчас не в этом.
– Что молчишь?
– На тебя любуюсь. Насмотреться не могу.
– Правда?
– Самая настоящая.
– Самец…
– А почему бы нам не сделать другого сына? Раз этот непослушный… И ты его женишь на ком захочешь.
– Ты… Ты это правда? – она птичкой вспорхнула мне на грудь. – Ты действительно этого хочешь?
– И даже прямо сейчас.
– Ах ты, сатир…
"Хорошо, что уже не старый!" – успел подумать я, прежде, чем эта и все другие мысли улетели далеко-далеко…
Когда она уснула, я тихонько встал, накинул халат и прямо босиком прошел в кухню. Лунного света, лившегося в не зашторенное окно, было достаточно, чтобы найти на полке сигареты и зажигалку. Но, прежде чем затянуться горьким дымом, я осторожно выглянул в окно. Большая черная машина стояла на прежнем месте, и даже сквозь тонированные стекла было заметно мерцание огней приборной доски. Там тоже не спали…
В сорок лет к смерти относишься не так, как в тридцать. В тридцать, когда впервые после щенячьего восторга юности приходит ясное осознание конечности твоего существования, нападает страх. Настолько тяжелый и панический, что вечерами бывает трудно уснуть: боязно, что утро для тебя может не наступить. К сорока со своей предстоящей смертью свыкаешься. Но начинаешь бояться за жизнь других…
Эти двое спокойных суток, что мои новые добрые знакомые подарили мне (видимо, только потому, что я им был пока не нужен), прошли, как один миг. И нам всем было весело и хорошо. Надо проработать несколько лет в туризме, чтобы узнать, как можно в самый тяжелый момент сделать людям хорошо. Однажды, когда моя группа челноков летела в Стамбул, в воздухе отказал один из двигателей ТУ. Самолет пришлось сажать по аварийному коду в Киеве. Все обошлось, если не считать загоревших при ударе о бетонную полосу колес. Мои челноки вышли из салона самолета с твердым намерением никогда больше туда не возвращаться. Но в здании аэровокзала их ждали два ящика холодной водки и закуска, которую собрали на скорую руку мои киевские партнеры, которым я позвонил, пока самолет еще был в воздухе… Словом, когда через три часа в Киеве приземлился резервный самолет, в Стамбул полетели все.
С той поры каждый автобус с моими туристами или просто моя группа в самолете или поезде имели в запасе это спасительное средство. Задержки на таможне, непредвиденная замена отелей, сбой в организации экскурсии – все это компенсировал алкоголь, к обоюдному удовольствию обеих сторон. Я ли сам вез туристов или ими руководил один из моих старших; в трудную минуту заветная сумка извлекалась из багажного отделения, и для всех начинался праздник – непредвиденный, потому и особенно ценимый впоследствии.
Эти два дня праздник в моей квартире шумел, не переставая. Мне запретили выходить из дому (да и куда далеко я мог уйти на костылях!), но никто не запрещал мне принимать гостей. Телефон в квартире работал, и никто из старых друзей не отказался навестить нечаянно и так неудачно упавшего на лестнице товарища.
– Никогда не думала, что у тебя столько друзей, – сказала мне Оксана на второй день. – Среди них инвалиды… Они что, действительно работали в твоей фирме?
– Это было выгодно. Я получал большую льготу по налогам.
– А ты, оказывается, хитрый! – засмеялась она, украдкой целуя меня за ухом. – Я с самого
Все эти дни она светилась от радости – я представлял ее гостям как свою невесту. Это, плюс постоянная атмосфера радости в доме полностью вытеснили из ее памяти неприятные воспоминания предыдущих дней.
Попалась она им в руки просто и примитивно. После нашего единственного вечернего разговора по межгороду она почувствовала неладное и достала подаренную мной в аэропорту визитку. Популярный ведущий политической программы одного из главных российских телеканалов откликнулся сразу. Пару лет назад мы познакомились в Испании – жили в одном отеле. Было выпито много водки и вина, я помог телезвезде деньгами – свои он просадил быстро и оказался на подсосе – а взамен получил горячее заверение в вечной дружбе и приглашение звонить в любое время суток. Я знал цену обещаниям москвичей, поэтому особых иллюзий не питал. Но мой московский знакомый был недругом (как он тогда уверял) моего нынешнего главного недруга, к странному происшествию в крае профессионал равнодушным остаться не мог, поэтому я и рассчитывал на журналиста. Я не учел одного: времена меняются, недруги политиков, получив хорошую прибавку к жалованью, становятся их горячими сторонниками, что и случилось с моим испанским знакомым. Когда Оксана утром следующего дня пришла к нему с кассетой, ее уже ждали…
Я был виновен в том, что ее жизнь, равно как и жизнь моего Кости и Ани висели сейчас на волоске. И я должен был вину свою искупить. Тосты, звучавшие в эти два дня в моей квартире, помогли им на время забыть о неприятностях. Но далеко не только затем шумела-гуляла попойка в моем доме.
Инвалиды, работавшие в моей фирме, действительно помогали мне когда-то вполне официально уйти от дурных налогов. Но когда я позвал к себе на работу первого из них – Толю Гуринова, я меньше всего думал о налогах…
Мы служили сверхсрочную в одной роте, вместе мотались по учениям, и когда на крутом повороте скользкого лесного проселка наш ГАЗ-66, сначала пошел юзом, а потом, соскочив с дороги, пошел кувыркаться по склону, мы сидели рядом в кузове…
Рядом оказались и наши койки в госпитале. Именно там я познакомился с врачом божьей милостью Наумом Львовичем, и от больничной скуки освоил его считавшуюся тогда шарлатанской науку ставить диагнозы по линиям рук – кроме меня, похоже, никто в ту пору желания учиться у Львовича не проявил. Но даже Наум Львович не смог помочь Толе стать на ноги; из госпиталя его выписали инвалидом. Мы жили по соседству, и, когда у меня появилось свое дело, я пригласил его к себе – чтобы не спивался в одиночку. К моему удивлению Толя, получив первую зарплату и осознав ее значимость в сравнении со своей инвалидной пенсией, протрезвел раз и навсегда. Он оказался блестящим работником, и скоро я сделал его своим заместителем. Протез и трость не мешали Толе добывать для нас самые выгодные контракты на поставку нефти. Это он постепенно наполнил наш офис друзьями-инвалидами, с которыми успел свести дружбу за годы прозябания на пенсии. Все работали здорово: никто из клиентов моей фирмы не подозревал, что милая девушка, рассказывающая о прелестях отдыха на Кипре, прячет под столом костыли, а так лихо разъезжающая на кресле с колесиками милая дама за соседним столом, ловко делает это потому, что с детства передвигается только в коляске.
Эти люди ценили свою работу и то, что она им давала: когда у моих конкурентов длинноногие секретарши или шустрые, рано познавшие смысл текущего времени, пареньки перебегали в другие фирмы, унося с собой наработанные связи и тщательно охранявшееся ноу-хау, меня не предал ни один. Поэтому, переводя бизнес в столицу края, я взял с собой почти всех, и все здесь неплохо устроились. Они считали фирму родной, а Толя предложил получить нам налоговую льготу. Чтобы набрать нужное число инвалидов, мы наняли еще с десяток колясочников. Они работали с домашних телефонов – обзванивали клиентов и предлагали им новые маршруты. Нам это стоило копейки, но колясочники так не считали – они получали за свою работу в несколько раз больше своих нищенских пенсий. Несколько раз в год я свозил их в офис, мы пировали до первых петухов, и, как мне казалось, эти встречи они ценили еще больше, чем деньги, что два раза в месяц развозили им по домам…