Месть еврея

Крыжановская-Рочестер Вера Ивановна

— Что сделала бедная девочка и за что на нее так кричат? Я заплачу убыток и чтобы больше не было разговора!—сказал, подходя поспешно, банкир.

Все оглянулись.

— Не плачь, Руфь,— сказал мальчик, прежде чем швейцар успел открыть рот.— Этот добрый господин даст тебе деньги, на что ты купишь другую бутылку мо­лока, и хозяйка не будет тебя бить.

Девочка подняла голову, и ее большие черные, бар­хатные, полные слез глаза смотрели на Гуго с выраже­нием скорби, надежды и мольбы.

Он вздрогнул,

это бледное исхудалое личико пора­зительно напоминало ему Эгона.

— Знаете вы, чья это девочка? — спросил он швей­цара.

— Не знаю, господин барон, но думаю, что она жи­вет поблизости, так как часто здесь проходит.

— Я ее знаю,— сказал мальчик, смело выступая вперед.— Я живу на одной лестнице с прачкой Кароли­ной, у которой квартирует мать Руфи. Это бедная и очень больная женщина, испанская еврейка, как гово­рят, а зовут ее Кармен Петесу.

Вельден побледнел, но овладев собой, вынул из кар­мана несколько талеров и дал их мальчику.

— Вот, пойди заплати хозяйке за молоко, а боль­ной женщине скажи, что незнакомый благодетель придет к ней через час и приведет ее дочь. Остальные деньги возьми себе.

— Благодарю вас,—сказал мальчик, радостно улы­баясь;— Но вам незачем спешить приводить девочку. Г-жа Петесу ходит шить поденно и возвращается только в половине седьмого, а Руфь остается на попечение хо­зяйки. Это злая женщина, она мучит девочку и держит ее на посылках, не думая о том, что она еще совсем ма­ленькая. А живут они...— и мальчик назвал улицу и дом.

— Пойдем со мной, милая, я дам тебе гостинца,— сказал Гуго, беря за руку малютку, которая робко по­шла за ним, не смея возражать.

Приказав прислать ему тотчас одну из горничных отеля, банкир повел девочку в занимаемые им помеще­ния. С простодушным любопытством оглядывала она окружающую ее роскошь, но вскоре глаза ее приросли к столу, на котором к возвращению банкира приготовле­ны были фрукты, вино и паштет. В эту минуту вошла горничная. Гуго дал ей деньги и попросил купить тот­час белье и платье для своей маленькой гостьи.

— Здесь на базаре, против отеля, я найду все, что надо,— сказала она.— Через полчаса приказанное ба­роном будет исполнено.

Когда она ушла, Вельден посадил девочку к столу, отрезал ей кусок паштета и велел ей самой брать фрук­ты из корзины, а сам, облокотясь на стол, молча смотрел на нее. Да, он не сомневался, то была сестра Эгона, дочь Рауля.

Но какими судьбами Руфь, похитившая целое состоя­ние и имевшая право на помощь своего богатого лю­бовника, впала в такую нищету, что ребенок находится во власти прохожих?

Возвращение посланной прервало размышления бан­кира.

— Возьмите, пожалуйста, девочку в мою спальню,— произнес он, проводя рукой по кудрявой головке малют­ки, которая в смущении жалась к нему.

Когда горничная увела маленькую Руфь, Гуго

в силь­ном волнении стал ходить взад и вперед по комнате. Перед ним воскресло прошлое. Как встретится он с из­менницей-женой? Что предпримет относительно ее са­мой и ее ребенка, ребенка его соперника, почти всегда удачливого, которого судьба снова наделила полным благополучием?

— Ах, хоть бы отец мой дал мне добрый совет и ука­зал бы истинный путь. Я теряюсь в хаосе моих чувств,— подумал он и сел к бюро, взяв в руки карандаш.

Едва успел он закончить свою маленькую молитву, как таинственная сила писала на бумаге следующее: «Разве тебе нужен мой совет, чтобы понимать голос совести? Какие счеты могут быть с умирающей, тяжко наказанной судьбой? Прими в свей дом ту, которую изгнала из него твоя жестокость, и невинного ребенка, который не может не вызвать в твоем сердце милосер­дия. Таким великодушием ты приобретешь право на великодушие людей к себе».

Когда девочка возвратилась, прелестная в своем изящном платьице, Гуго чувствовал себя снова спокой­ным. Посадив малютку к себе на колени, он стал ее рас­спрашивать о ее жизни и матери. Несмотря на робкие от­веты девочки, ему представилась такая раздирающая ду­шу картина нищеты, лишений и нравственных мук, что сердце его наполнилось искренним, горячим состраданием.

— Бедная крошка, отныне ты не будешь терпеть ни голод, ни холод, ничья жестокая, грубая рука не будет тебя мучить,— мысленно сказал он себе.

Когда затем он хотел продолжать разговор, то увидел, что ребенок, утомленный разнородными ощущениями, припал кудрявой головкой к его груди и заснул глубо­ким сном. В шесть часов Гуго вышел с Руфью и напра­вился по указанному адресу. Идти пришлось недолго, а отдохнувшая и повеселевшая девочка гордилась, что идет рядом с ним. У одного из тех огромных зданий, ко­торым спекуляция нынешнего времени даже снаружи дает вид казармы, девочка повернула в ворота, затем по­вела банкира через двор, через другой и, наконец, ста­ла подниматься по темной крутой лестнице, слабо осве­щенной закопченной лампой.

— Боже мой, как больная женщина может взбирать­ся на такую вышку? — подумал Гуго, когда запыхав­шись сам, остановился, наконец, перед полуоткрытой дверью, из которой валил пар и несся удушливый за­пах мыла и стирки. Он вошел вслед за девочкой в по­лутемную комнату, где несколько женщин хлопотали возле узлов с бельем.

— Кармен Петесу дома? — спросил банкир, вынимая свой надушенный платок, так как ему было трудно ды­шать в этой непривычной для него атмосфере.

Высокая худая женщина с сухим и злым лицом под­нялась с места, но, увидев Руфь так хорошо одетрй и с ней изящного молодого человека, она не вдруг ответи­ла на вопрос; на ее тощем лице отразилось удивленное недоверчивое выражение.