Месть еврея

Крыжановская-Рочестер Вера Ивановна

Руфь встала с тяжелой головой и велела привести ребенка, но когда маленький Самуил вошел в комнату и протянул к ней ручонки, она чуть не вскрикнула: это был живой портрет князя. Какая странная случайность дала сыну Самуила черты лица его соперника и какое страшное искушение для Руфи видеть постоянно эти бархатные черные глаза, эти пепельные кудри и эту див­ную улыбку, которые воскресили в ее мыслях того, кого она дала слово вычеркнуть из памяти. Страстно при­жала она ребенка к своей груди.

День прошел в тяжелом волнении, и вечером, когда Руфь увидела Самуила мрачным и равнодушным, как всегда, сердце ее

забилось сильней, чем когда-либо, тем не менее благие намерения ее не ослабевали и после горя­чей молитвы она легла, решаясь избегать искушения, ос­таваться верной женой. Через день Самуил сказал жене:

— Милая Руфь, вследствие полученных мною известий из Парижа, я тотчас же должен туда ехать, и с четырехча­совым поездом я отправлюсь. Будь добра, вели пригото­вить мои вещи и прикажи, чтобы обед был подан в три часа.

— А когда ты вернешься?

— Вот уж не могу этого определить, может быть че­рез месяц-полтора, а может через два и даже более.

Она побледнела. В течение нескольких месяцев, быть может, она будет одна, обреченная скучать и пре­даваться искушающим мыслям.

— Самуил,— прошептала она робким голосом,— возьми меня с собой, мне давно хочется увидеть Париж, а без тебя здесь так печально, так пусто.

Муж взглянул на нее с удивлением и неудовольствием.

— Какая безумная мысль! Я еду в Париж не для развлечений, а для важных дел, которые будут погло­щать все мое время, я не могу ехать целым домом, с женщинами, няньками и прочим, так как, полагаю, что ты не захочешь предоставить заботы о ребенке прислу­ге. Кроме того, ты забываешь, что такой дом, как наш, не может оставаться без присмотра. Относительно из­держек Леви получил уже распоряжение и будет до­ставлять тебе деньги.

После обеда Самуил нежно обнял ребенка, которо­го, казалось, страстно любил, холодно поцеловал в лоб жену и вышел. С маленьким Самуилом на руках молодая женщина, подойдя к окну, смотрела, как муж садился в карету, но он даже не взглянул в ее сторону, а минуту спустя щегольской экипаж исчез за' поворотом улицы.

Руфь отослала ребенка, заперлась у себя в ком­нате и разрыдалась. Ненависть и горькое чувство ос­корбленного самолюбия кипели в ее сердце.

— Ну что ж,— думала она,— для тебя, Самуил, я экономка, более приличная, чем другая, я — мебель в твоем доме, и ты вовсе не нуждаешься в моей любви. Я хотела остаться честной, но ты заставляешь меня ис­кать на стороне любовь, в которой мне отказываешь, и я изменю тебе с человеком, похитившим у тебя люби­мую женщину.

С пылающим лицом она села за стол и дрожащей рукой написала:

«Если вы желаете увидеться с Джеммой, то можете ее встретить завтра в 11 часов на английском катке».

Она написала адрес, данный ей Раулем, затем позва­ла Лизхен проводить ее к одной бедной старушке, ко­торой иногда помогала. Минут десять спустя они вышли из дома, и Руфи удалось незаметно опустить письмо в почтовый ящик. На следующий день она отправилась на место свидания. Так как было еще очень рано, на кат­ке было немного народа, то она тотчас же заметила Рау­ля среди катающихся. С пламенным и сияющим взгля­дом поспешил он ей навстречу.

— Прелесть моя,— прошептал Рауль, скользя с ней по льду.— Как благодарить вас, что вы пришли? Под любопытными взглядами всех присутствующих это не­возможно, потому я приготовил

записку, в которой предлагаю план наших свиданий без свидетелей. Уро­ните муфту и, поднимая ее, я украдкой положу в нее записку. Если план будет вами одобрен, то завтра я буду у ваших ног.

Воротясь домой, Руфь нетерпеливо открыла письмо и прочла следующее:

«Дорогая моя, для нас обоих, но особенно для вашего инкогнито, которое я клянусь еще раз, я всегда буду свято чтить, необходимо, чтобы наши свидания были по­крыты непроницаемой тайной. Поэтому я прошу вас согласиться на следующий план. У меня в предместье есть дом, а в нем живут всего два человека, вполне мне преданные, которые будут молчать, как могила. После­завтра один из них, Николай Петесу, в карете будет ждать вас около двух часов на углу Соборной улицы, на которую есть выход из магазина «Мудрая бережли­вость». Вы подъедете с другой стороны магазина, оста­вите там своего слугу и пройдете этим длинным база­ром в указанную улицу. На Николае будет черная лив­рея с черной кокардой. Когда вы будете проходить мимо него, он скажет «Мадам Джемма», а вы ответите «Пун­цовая роза», затем садитесь спокойно в карету, и она привезет вас к дому, где вас встретит тот, кто жаждет быть снова у ваших ног».

Руфь тщательно сожгла опасное послание, решаясь в точности последовать всем предписаниям князя. В наз­наченный день она отправилась в магазин, где, впро­чем,- постоянно делала покупки и, пройдя его насквозь, вышла на означенную улицу. Никто не обратил внима­ния на молодую женщину в простом, черном туалете, которая прежде чем выйти из магазина покрыла голо­ву густой вуалью. Несколько минут спустя карета быстро мчала ее к месту свидания.

Смутное чувство страстного ожидания и угрызения совести волновали сердце Руфи. Любопытным и встре­воженным взглядом осматривала она дорогу, по которой ее везли. Миновав людные улицы, карета выехала в пред­местье. Вскоре показалась высокая ограда, из-за которой виднелись оголенные деревья сада и узкий фасад старо­го невзрачного дома с закрытыми ставнями. Карета въеха­ла в ворота и остановилась на довольно обширном вымо­щенном дворе, где в стороне уже стояла другая карета.

Провожатый Руфи соскочил с козел и отворил двер­цу; в ту же минуту распахнулась дверь дома и прилич­ный щеголеватый человек средних лет поспешно подошел к молодой женщине, помог ей выйти из кареты и поднять­ся по довольно узкой лестнице, но устланной ковром и ук­рашенной цветами. Сияющий от счастья Рауль вышел ей навстречу, снял с нее шубу и сказал, целуя ей руку:

— Благодарю, что вы приехали. Но, дорогая моя, вы совсем замерзли. Прежде всего вы должны подкре­пить ваши силы. Гильберт, завтрак готов, я надеюсь.

— Сейчас подам, ваша светлость,— ответил слуга, уходя.

С любопытством и удивлением рассматривала Руфь прелестную комнату, куда ввел ее князь. Атласные обои, мебель, картины — все здесь дышало изысканным ком­фортом. С одной стороны комната эта выходила в сто­ловую с фарфоровым панно, с другой стороны — в бу­дуар и спальню, обитую китайской шелковой материей пунцового цвета; оттуда виднелся только туалетный стол, украшенный кружевами, и возвышающееся на нем зер­кало, которое поддерживали амуры. Тяжелые гардины закрывали окна, но множество свечей в канделябрах заливали светом всю комнату.