Месть еврея

Крыжановская-Рочестер Вера Ивановна

— Христос, помоги мне и просвети,— прошептала она, молитвенно складывая руки и с верой смотря на висев­шее у кровати распятие.

Проснувшаяся приятельница вывела ее из тяжелой задумчивости. Увидев, что Валерия оправилась, Антуа­нетта приказала подать ей завтрак, а затем, когда та встала с постели и удобно улеглась на кушетке, г-жа Эберштейн рассказала ей о подробностях возвращения домой и передала последние слова Самуила, давшего ей неделю отсрочки, чтобы успокоиться и прийти к окон­чательному решению.

— Поэтому успокойся, соберись с силами и молись. Кто знает, может быть,

в течение недели господь укажет мам выход,— закончила она.

— Не будем убаюкивать себя несбыточными надеж­дами,— грустно возразила Валерия.— Но ты права, я буду молиться; одна лишь вера может поддержать и просветить меня. Я завтра же пойду на исповедь к от­цу Мартину.

Но желание Валерии посоветоваться с духовником сбылось скорее.

Около трех часов ей доложили, что отец фон-Роте желает ее видеть.

Обрадованная неожиданным приходом духовника, она велела тотчас просить его; Валерия не знала, что он был уже на стороне презираемого претендента.

Отец Мартин действительно провел утро весьма при­ятно. Придя от обедни, он нашел у себя Самуила, и они беседовали часа два с лишним.

Ум, образованность и воззрения молодого еврея про­извели на священника самое благоприятное впечатле­ние. Когда, уходя, Самуил выразил желание сделать пожертвование на одно благотворительное дело, пред­принимаемое аббатом, и оставил ему портфель с 30 ты­сячами форинтов, то пастор решил, что его обязанность спасти душу человека, обращение которого может быть так полезно церкви и бедным.

При входе отца Мартина Валерия хотела встать, но он быстро подошел к кушетке и сел рядом.

— Не вставайте, не вставайте, дитя мое! — сказал отец фон-Роте.— Как вы бледны и расстроены!.. По прав­де говоря, я хотел поговорить с вашим отцом, но его нет дома; тут мне сказали, что вы нездоровы, и я зашел к вам... Я вижу, что вас тяготит какое-то горе. Поведай­те мне его. Кто может понять его лучше руководителя вашей души. Говорите же откровенно, и я надеюсь, что господь поможет мне возвратить вам покой.

С детства привыкшая поверять своему духовному от­цу каждую мысль, открывать ему все изгибы своей не­винной, чистой души, Валерия высказала ему все, умол­чав лишь о своей вчерашней проделке.

— Ах, отец, скажите, что мне делать? — закончила она, и слезы градом хлынули из глаз.— Я считаю своим долгом спасти отца и Рудольфа, а между тем боюсь погубить душу, выходя за еретика. Так как, хотя он и решил оставить свою поганую веру, но я еще не знаю, в какое вероисповедание он перейдет.

Священник положил руку на ее склоненную головку.

— Дочь моя, отбросьте всякую тревогу,— сказал он кротко _г— какая жертва может быть угоднее богу готов­ности дочери пожертвовать своим счастьем, своей жиз­нью для спасения отца? Но сверх того, я должен вам ска­зать, что велика будет ваша заслуга перед богом, если вы похитите душу человеческую из мрака неверия. Я знаю несколько этого молодого человека; он одарен добрыми качествами, и я думаю, ему недостает только познания истины нашей веры, чтобы сделаться достой­ным и полезным членом церкви и общества. Чтобы вас совершенно успокоить, скажу вам, что г-н Мейер уже обратился

ко мне, зная что я ваш духовник; любовь внушила ему желание просветиться нашим вероучени­ем, и он хочет, чтобы я же его крестил; все, что он говорит, заслуживает полного одобрения. Не нам судить неисповедимые пути господа, избравшего вас орудием спасения многих душ, так как я уверен, что этот урок удержит вашего брата на скользком пути мирских за­блуждений.

Поднимите же смело голову, дочь моя возлюблен­ная, так как то, что вам предстоит совершить, отнюдь не постыдно, напротив, это подвиг высокого самоотвер­жения, за который вы найдете себе награду в чувства долга, свято вами исполненного.

Валерия опустила голову, и слезы полились из ее глаз.

— Да будет воля божья,— прошептала она.— Бла­гословите меня, отец мой, и молите бога, чтобы он да л мне силы достойно принести эту жертву...

— Сила господня в немощных проявляется,— сказал пастор, вставая и благословляя ее.— Теперь, дитя мое, я повидаюсь с вашим отцом,-чтобы переговорить об этом важном деле.

Оставшись одна, Валерия снова опустилась на подуш­ки и закрыла глаза. Спокойствие сменило ее тревогу. Со­весть ее, по крайней мере, была спокойна, ее досточти­мый духовник, слову которого она слепо верила, сказал ей, что она совершает дело, угодное богу, выручая отца и спасая душу еврея. Грозный призрак разорения и ни­щеты тоже навсегда отброшен, а старость отца и будущее Рудольфа обеспечены. На душе стало легче...

Но какая жизнь ожидала ее? Каково будет ее поло­жение относительно ее жениха, ее мужа, о котором она иначе не думала как с отвращением? Новая борьба, страшная и непостижимая для нее самой, загорелась в ее сердце. Ей казалось, что жертва превышает ее силы, а между тем она ни за что не уступила бы ее никому другому. Сцена ее вчерашнего свидания воскресла в ее памяти, и в душе ее то поднималась ненависть при вос­поминании унижения, которое она вынесла, то смутная, непобедимая симпатия влекла ее к красавцу с огненным взглядом, упорная страсть которого произвела на нее магическое впечатление.

Приход Антуанетты прервал ее размышления, и они бросились друг другу в объятия.

— Все кончено,— прошептала Валерия сквозь сле­зы.— Добрый отец фон-Роте указал мне мой долг. Это замужество дело решенное.

— Если так, то я признаюсь тебе в том, о чем до сих пор молчала, боясь повлиять на твое окончательное решение. Теперь я расскажу тебе, что со спасением Ру­дольфа связано и мое счастье: он признался мне в люб­ви, о моих же чувствах к нему ты, вероятно, уже дога­дывалась, и мы помолвлены.

Валерия покраснела от радости.

— Ах! Вот неожиданное счастье, которое приносит моя жертва! Спокойствие отца, счастье твое и Рудоль­фа, разве для этого не стоит пожертвовать моей испор­ченной жизнью!

Антуанетта, видимо, огорчилась.

— Дорогая моя,— нежно сказала она,—отчего же ты не допускаешь возможности счастья в будущем для тебя? Почему непременно ты будешь несчастна с Са­муилом, раз он обратится в христианство.

— Ах, разве я могу жить с человеком, который вну­шает мне отвращение, выносить его ласки и быть сча­стливой?..