Мессия
Шрифт:
Ред возвращается в спальню. Остановившись сразу за дверью, он оглядывается по сторонам.
"Находясь здесь, ты заставляешь Каннингэма переодеться. Он подходит к комоду и достает трусы. Потом надевает их.
Видишь ли ты его полностью обнаженным?
Вряд ли епископ станет раздеваться перед тобой, разве что ты его вынудишь. Скорее всего, он сначала, под рубашкой, надевает трусы, а потом уже снимает рубашку. Иного тебе и не требуется, иначе с чего бы ты позволил надевать трусы человеку, которого собираешься убить? Таким образом, он ни на секунду не остается перед тобой обнаженным. Что
Ред стоит на пороге спальни, сразу за входной дверью. У него такое ощущение, будто он способен заставить сложившийся в его сознании образ епископа материализоваться прямо в комнате.
"А ты? Где все это время находишься ты?
Да здесь, где же еще".
Ред осознает, что стоит именно там, где стоял убийца.
"Ты следуешь за Каннингэмом вверх по лестнице, заходишь за ним в спальню и стоишь у самой двери, чтобы быть уверенным, что он не сбежит. Но почему в таком случае ты не убиваешь его прямо здесь, в спальне? Может быть, ты оставил оружие внизу? Нет. Оружие у тебя с собой, чтобы угрожать епископу, если тот попытается сопротивляться. Получается, что нет никакого смысла вести Каннингэма вниз".
Если только не...
В его голове звучат слова Лабецкого: "Ночная рубашка валялась у дверей спальни. Без следов крови, но слегка порванная".
Слегка порванная!
Ред застывает неподвижно у двери спальни и ждет, когда его осенит.
Епископ стоит там, в трусах, а в руках у него ночная рубашка, которую он только что снял.
"И он бросает ее в тебя. Вот что он делает. Она попадает тебе в лицо, и, пусть на мгновение, ты теряешь контроль над ситуацией. И в эту секунду, пока ты сбрасываешь рубашку с лица, Каннингэм проскакивает мимо тебя.
Ты сильно хватаешься за ночную рубашку. Вот почему она рвется. Ты хватаешься за нее и срываешь со своего лица.
Каннингэм выскакивает из спальни, но он толстый неповоротливый старик. Ему не убежать".
Ред озирается и почти мгновенно находит то, что искал, – выбоину в дверной раме примерно на уровне плеча.
"Ты замахиваешься на Каннингэма бейсбольной битой, но промахиваешься – удар приходится в дверную раму. Однако ты проворен, быстро настигаешь его и наносишь второй удар. Здесь, на втором этаже, ведь успей Каннингэм сбежать вниз, он принялся бы звать на помощь. Язык у него еще на месте, ведь площадка не залита кровью. Но если ты ударил его наверху, зачем было потом сводить вниз? Здесь полно места, чтобы с ним разделаться".
А дело в том, что...
"Все дело в том, что ты его никуда и не сводил. Просто от твоего удара он свалился и скатился вниз по ступеням. Сюда, в прихожую, а она слишком тесная. Здесь не развернешься, тем паче с бейсбольной битой. Поэтому ты тащишь его в гостиную и добиваешь там".
Оружие поднимается и опускается, как в финальной сцене из "Апокалипсиса сегодня", с толстым, беспомощным епископом, валяющимся на полу вместо Марлона Брандо.
"Когда ты вырезаешь ему язык? Ты делаешь это, когда он еще жив, – так сказал Лабецкий. Но в данном случае ты не можешь знать, когда Каннингэм умрет, и делаешь это, пока он еще подает признаки жизни. После чего уходишь со своим трофеем в город".
Ред покрывается испариной,
17
Две полицейские машины прочерчивают ночь беззвучными голубыми вспышками.
Они прибывают на Тринити-стрит вместе, потом расходятся налево и направо, как реактивные истребители. Одна останавливается перед Уивелл-корт, а другая тормозит на булыжной мостовой, ведущей к воротам.
Дверцы машин открываются, выдавая приглушенную статику ограниченных радиоканалов. Выходящие из них люди сосредоточенны, и движения их целенаправленны – им предстоит арестовать убийцу. Из одной полицейской машины вылезает Ред. Полисмены, всего их четверо, надевают шлемы. Ред указывает им путь.
– Третий внутренний двор, последняя лестница слева. Лестница три, комната пять. Она не заперта.
Они кивают ему и исчезают за воротами.
Ред присаживается на низенькую, высотой по колено, ограду Тринити и роняет голову на руки. Голубые маячки лениво вращаются на крышах машин, их задние огни роняют красные блики на камни мостовой.
Два цвета. Голубой, холодный цвет бессердечия. И красный – цвет стыда, гнева и предательства.
Ворота Уивелл-корт открываются снова.
Эрик между полицейскими, воротник его старого твидового пальто запахнут, глаза опущены вниз, рот безвольно обмяк. Полицейские держат его за руки, и Эрик, когда они направляются к полицейской машине, слегка обвисает между ними. Со стороны можно подумать, что это какой-то пьяница, которого собрались отвезти в участок и оставить в камере до протрезвления. Мелкий нарушитель, а не убийца. Один из полицейских пригибает Эрику голову, усаживая его на заднее сиденье машины, стоящей ближе к воротам. Эрик не сопротивляется. Двое садятся по обе стороны от него, один занимает место за рулем. Четвертый полисмен садится за руль второй машины, чтобы отогнать ее назад, в Парксайд.
Брата, сидящего на ограде всего-то в десяти ярдах от него, Эрик не видит, потому что тот так и не поднял головы.
18
Суббота, 2 мая 1998 года
На большом столе в комнате, выделенной для совещаний новой группы по расследованию убийств, разложены газеты, и в каждой из них сообщается об убийстве Каннингэма. "Сан", "Индепендент" и "Дейли мейл" поместили эту историю на первых страницах. "Таймс" и "Дейли телеграф", помимо этого, опубликовали еще и некрологи.
В большинстве статей цитируются высказывания Дункана, заявление архиепископа Кентерберийского, приводятся комментарии соседей погибшего. Все безоговорочно склоняются к выдвинутой полицией версии об убийстве при попытке ограбления, о Филиппе Роде не упоминается вовсе. Убийство епископа – это настоящая сенсация, чего никак не скажешь об убийстве ресторатора.
Поскольку сегодня суббота, день, в общем-то, выходной, все одеты неофициально, а поскольку Джез есть Джез, он и в этом доходит до крайности. Мало того что заявляется последним, так еще и в коротких, в обтяжку, шортах и в майке.