Мессия очищает диск
Шрифт:
Змееныш выслушал и восхитился.
К этому времени старик писарь уже давно храпел в своем уголке, следом за ним стали мирно посапывать и стражники, начиная с рябого; один начальник все крепился, все рассказывал…
Наконец заснул и он.
Змееныш неслышно поднялся на ноги и в два шага оказался возле стола. В руках Цай держал объемистую тыкву-горлянку с водой. Он тщательно промыл винные корчаги, а опивки слил обратно в тыкву и засунул ее в мешок.
Лазутчику вовсе не улыбалось, чтобы завтра какой-нибудь опытный
А так – ну, упились охраннички, с них и спрос…
Вскинув на плечо мешок с инструментом, Змееныш даже не стал обыскивать спящих с целью отыскать ключи от темниц. Просто постоял немного над начальником и подумал, что покойная бабка Цай наверняка не одобрила бы методы удивительных «крадущихся демонов». Слишком сложно… хотя во многом правда – полжизни сидишь в дерьме по самую макушку!
И все-таки – руку из суставов… ишь ты!
Надо будет попробовать.
Небось спину такой рукой чесать, особенно если ногти длинные, – одно удовольствие!
6
…Канга невыносимо давила на истерзанные плечи.
Когда в замочной скважине заскрипело – осторожно, испытующе, словно змейка со стальной чешуей скользнула в незнакомый лаз, – монах даже не шевельнулся.
Он сидел у стены, скрестив ноги; исхудавший, прямой, неподвижный, и постороннему взгляду трудно было определить, дышит он или уже давно покинул сей приют скорбей.
Лицо, вырубленное из угловатого куска дерева неизвестной породы, оставалось отрешенно-равнодушным, и холод сырой стены поглаживал зябкими ладонями спину, обласканную батогом.
Назойливая змейка с легким скрежетом продолжила исследование замка, покусывая металлические внутренности острыми зубками, выгрызая крупицы неподатливой плоти, заставляя осыпаться мельчайшие частицы… язычок жала на миг показался в дверной щели и тут же выскользнул, а с той стороны донеслось слабое погромыхивание – так отзывается гром из-за горного хребта, когда грозой еще даже не пахнет, и только сухие зарницы изредка пробегают по безмятежному небосводу.
Дверь открылась без скрипа.
Змееныш спрятал инструменты обратно в мешок и неожиданно для себя самого вспомнил свое первое дело. Тогда ему поручили тайно выкрасть из областной темницы Линъаня знаменитого гадальщика по прозвищу Бирюзовый Дин. Гадальщик прогневал местного правителя уезда – напророчил ему неприятности по службе, и те не замедлили явиться, – в результате чего Дин был ложно обвинен в краже чужой жены и брошен за решетку. К несчастью, в Линъань почти сразу же приехал столичный цензор (как продолжение служебных неприятностей), и правитель испугался разоблачения в лжесвидетельстве и самоуправстве – у Бирюзового Дина могли найтись влиятельные покровители.
Собственно, именно правитель и поручил Змеенышу инсценировать побег и отвезти Бирюзового
Домика и всякого прочего имущества должно было с избытком хватить, чтобы гадатель, во-первых, прекратил скитаться и открыл собственное дело; а во-вторых, чтобы раздумал обижаться на опрометчивый поступок правителя.
Именно во время первого дела Змееныш выкрал у стражи связку ключей и долго ковырялся в замке, подбирая нужный; естественно, нужным оказался самый последний ключ, но ржавый замок и ему-то не захотел подчиниться сразу, и пришлось сперва прикидывать силу нажима, потом угол поворота…
Эх, молодо-зелено!
Лазутчик сунул весьма пригодившийся ему палаческий инструмент обратно в мешок и подошел к монаху.
Тот по-прежнему не двигался.
Змееныш замялся: он не знал, как ему называть узника – преподобным Банем или наставником Чжаном? В конце концов Цай решил не забивать себе голову подобной ерундой. Из Шаолиня он выходил с Банем, значит, и в Восточных казематах сидит именно Бань.
– Вставай, – просто сказал Цай. – Пошли.
Угольно-черные глаза монаха раскрылись и спокойно оглядели стоявшего напротив Змееныша с ног до головы.
Если вначале у Цая и были сомнения насчет того, что монах узнает его в новом обличье, то теперь они развеялись полностью.
– Зачем ты это делаешь? – негромко спросил преподобный Бань.
Спросил с интересом, не торопясь, как если бы увидел на дороге малыша, лепящего из песка маньтоу с глиняной начинкой.
– Потому что ты невиновен, – ответил Змееныш.
В темнице стало совсем тихо – стены, потолок, крысиные норы и капли воды на пористых стенах прислушивались к небывалому разговору двух человек, один из которых был в шейной канге-колодке, другой же – с палаческим мешком в руках.
– Ты не прав. Я виновен во многом. И поэтому не пойду с тобой. Подумай еще раз – зачем ты это делаешь?
– Потому что ты спас мне жизнь. А я привык платить долги.
– Я спас жизнь многим. И отнял у многих. Твои долги меня не интересуют. Это не повод менять одно жилище на другое. Подумай еще – может, найдется хоть одна причина.
– Ты – мой наставник.
– Тогда ты должен слушаться меня. А я говорю: уходи.
– Мы вместе вышли из Шаолиня. И вместе вернемся… или не вернемся.
Монах еле слышно рассмеялся:
– Я уходил из обители с безобидным иноком, спасал от смерти лазутчика, отвечал в допросной зале палачу – и у всех этих людей был один и тот же взгляд. Уходи.
Змееныш не ответил.
Он полез в мешок, извлек тисочки, молоток, клещи… затем приблизился к монаху и стал возиться с его кангой.
Бань не мешал, но и не помогал.
Через некоторое время канга упала на пол.
Монах не пошевелился, хотя любой на его месте стал бы разминать затекшие шею и плечи.