Мессалина
Шрифт:
У него были некрасивые, но волевые черты лица. Щеки и подбородок, тщательно выбритые и умащенные благовониями, несмотря на все ухищрения во время утренних туалетов, были изрезаны морщинами преждевременной старости.
Это был Павел Фабий Персик, три года назад исполнявший обязанности консула. Изящная туника и дорогая тога, котурны [30] , украшенные яшмой с ониксом, и крупный бриллиант в золотой оправе, сверкавший на указательном пальце правой руки, говорили не только об изысканном вкусе их владельца, но и о его огромном богатстве.
30
Котурны – род сандалий или сапоги на высокой подошве, с помощью которых древнеримские актеры увеличивали свой рост.
Поравнявшись с Мессалиной и стоявшим чуть поодаль от нее Клавдием, он оживился и вкрадчиво, даже с некоторым придыханием произнес:
– Сальве, прославленный Клавдий! Сальве, божественная Валерия! – В знак уважения он приложил правую ладонь ко рту и поклонился. Принимая ответные приветствия, он поднялся на лестницу и слащавым тоном обратился к Мессалине: – Поздравляю тебя с прекрасным днем, Валерия! Сегодня ты стала тетей императора!
– Лучше было бы стать женой императора, – чуть слышно обронила Мессалина, пожимая руку сенатора.
– Увы, твой муж не был бы самим собой, если бы не оказался таким простофилей.
– К сожалению, ты прав, – со вздохом согласилась дочь Мессалы.
– Ах, если бы я имел счастье быть твоим мужем! – еще тише, чем прежде, прошептал Фабий Персик и осторожно коснулся ее белого локтя.
– Уж не была бы я одета беднее всех римских матрон, – едва шевеля губами, шепотом продолжила его фразу женщина и, не высвобождая локтя, нежно посмотрела на Фабия.
– Сколько раз я тебе говорил, – глухо выдавил сенатор, – стоит тебе только захотеть, и все твои желания исполнятся.
В это время Клавдий, до сих пор занятый беседой с Сенекой, увидел, что Форум уже почти опустел, и громко спросил:
– Не желает ли Мессалина воспользоваться этим затишьем и вернуться домой? Обеденный час уже прошел, а мой бедный желудок не выносит подобного пренебрежения к нему.
– Сейчас, – ответила его жена и, взявшись за локоть Фабия Персика, стала спускаться с ним по лестнице. Переступая со ступени на ступень, она чувствовала на себе жаркий взгляд Деция Кальпурниана, который шел в нескольких шагах за ними.
– К твоим услугам носилки, а мы немного пофилософствуем, – сказал Клавдий.
Два патриция и два либерта пропустили вперед носильщиков, предшествуемых номенклатором и евнухом, которые все это время стояли наготове. Спускаясь по лестнице, Клавдий окликнул Деция Кальпурниана, провожавшего носилки красноречивым взглядом:
– Эй, юноша! – И, по-своему истолковав сконфуженность центуриона, он продолжил: – Благоразумный человек должен удерживаться от опрометчивых поступков, подобных тому, который ты совершил сегодня. Забудь о моем родстве с Германиком, ты мне ничего не говорил, я тебя не слышал.
Степенно попрощавшись, он с достоинством спустился по лестнице и отправился вслед за носилками, рядом с которыми устало плелся Фабий Персик, а чуть поодаль шел Тит Прокул.
– Прекрасная Валерия! Позволишь ли ты поцеловать эту прелестную
– Позволю, – не смутившись, ответила Мессалина и протянула сенатору руку, которую тот благоговейно поцеловал. – Сегодня ночью на улицах будет много народу, – шепнула она на прощание. – Приходи в час контицилия [31] и спроси Перцению.
31
Час контицилия – десять часов вечера.
Она махнула рукой, и Персик отстал от носилок. Но не успели далматы сделать и нескольких шагов, как с другой стороны носилок ее окликнул запыхавшийся Деций Кальпурниан. Она обернулась и произнесла:
– Прими еще раз мою благодарность за твое расположение к нам. – И, пока центурион подбирал ответные слова, она высунула голову за паланкин и, глядя как бы на дорогу, добавила чуть слышно: – Завтра на рассвете приходи ко мне. Только осторожно. Спроси Перцению.
Она улыбнулась и нежно помахала рукой…
Четверо далматов шагали в ногу, впереди них шел номенклатор, рядом с паланкином осторожно ступал евнух с зонтиком, а сзади плелся Клавдий, с видом знатока рассуждавший об изысканных яствах, которые ожидали его:
– Посмотрим, удались ли повару грибы под мавританским соусом. – И немного погодя мечтательно добавил: – До чего же хочется обожраться! Просто нет сил!
Глава II. Гай Цезарь Калигула в руках Эннии Невии
Перед ростральной трибуной [32] Юлия стояли роскошные похоронные носилки, окруженные запыхавшимися сенаторами и всадниками. В носилках лежало тело Тиберия, многочисленные язвы на лице которого были скрыты под маской из благовоний и редких мазей.
32
Ростральная трибуна была возведена Августом и украшена носами кораблей, входивших в антийский флот Антония.
Пространство Форума начиная от арки Августа было заполнено людьми. Они теснились и на ступенях храма Весты, и даже на широкой лестнице храма Кастора и Поллукса.
На рострах в величавой позе стоял высокий юноша, облаченный в черную тогу; он произносил похвальную речь Тиберию. Это был Гай Цезарь Германик Калигула, восемь дней назад провозглашенный императором.
Удлиненное лицо Калигулы было бы красиво, если бы не выражение мрачной свирепости, никогда не покидавшее его, словно он хотел вызвать ужас у всех, кто его видел.
Широкий и высокий его лоб, на который падала прядь каштановых волос, был грозно нахмурен.
Поредевшая шевелюра была зачесана так, чтобы по возможности скрыть раннюю лысину. Большие голубые глаза обычно выражали то гнев, то подозрительность и поразительно быстро, почти по-детски меняли одно состояние на другое. Облик дополняли впалые виски, худые щеки, изогнутый аристократический нос, красивый чувственный рот и тонкая шея.
Туловище нового принцепса было, пожалуй, даже полным, а ноги чересчур тонкими.