Мещане
Шрифт:
Глава VI
Дня через два - через три Бегушев, по обыкновению, вышел довольно рано из дому, чтобы бродить по Москве. Проходя мимо своей приходской церкви, он встретил выходящего из нее священника, только что кончившего обедню.
– Здравствуйте!
– пробасил тот, протягивая Бегушеву руку.
– Вот вы желали помогать бедным, - продолжал священник тем же басовым и монотонным голосом, - вчера я ходил причащать одну даму... вероятно, благородного происхождения, и живет она - умирающая, без всякой помощи и средств - у поганой некрещеной жидовки!
– А в каком это доме?
–
– В большом угольном доме, против части, в подвальном этаже.
Бегушев, поблагодарив священника за известие, прямо отправился в указанный ему дом. Он очень был доволен возможности найти существо, которому приятно будет ему помогать. В этих стремлениях преследовать злых и помогать именно несчастным людям в Бегушеве отражалось чисто прирожденное ему рыцарство характера: он еще в школе всегда заступался за слабых и смирненьких товарищей и тузил немилосердно, благодаря своей силе и мощности, нахалов, буянов и подлецов; затрещины, которые он им задавал, носили даже особое название: "бегушевская затрещина".
Чтобы пробраться в подвальный этаж белого угольного дома, надобно было пройти через двор, переполненный всякого рода зловониями, мусором, грязью, и спуститься ступеней десять вниз, что сделав, Бегушев очутился в совершенной темноте и, схватив наугад первую попавшуюся ему под руку скобку, дернул дверь к себе. Та отворилась, издав резкий, дребезжащий звонок, и вместе с тем шлепнулся стоящий у дверей и умевший еще только ходить около стен черномазый, курчавый жиденок и заревел благим матом. Сверх того Бегушеву невольно, сквозь слабо мерцающий свет в комнате, показался лежащий в углу, в навозной куче, маленький ягненочек, приготовляемый, вероятно, к торжеству агнца пасхального. На раздавшийся рев и звонок выскочила тоже курчавая, черноволосая и грязная жидовка. Схватывая ребенка на руки, она прокричала визгливым голосом:
– Кого вам надо?
– У вас тут одна больная дама живет?.. Я хочу ее видеть!
– Она вон тут - в этой комнатке лежит...
– отвечала гораздо вежливей жидовка и зажимая ребенку рот, чтобы он не орал.
Несмотря на темноту в комнате, дочь Израиля рассмотрела на Бегушеве дорогое пальто и поняла тотчас, что это, должно быть, важный господин.
– Я уж, сударь, не знаю, что мне с ней и делать, - продолжала она, хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит... Умрет на что мне ее хоронить... Пусть ее берут, куда хотят!..
– Вам всё заплатят...
– сказал Бегушев и подал жидовке десять рублей.
Точно кошка рыбью головку, подхватила жидовка своими костлявыми пальцами деньги.
– На этом, сударь, благодарю вас покорно!
– воскликнула она.
По-русски дочь Израиля, как мы видим, говорила почище любой великорусской торговки: у ней звяканья даже в произношении никакого не чувствовалось.
– Пожалуйте, сударь, вот тут порожек маленький, не оступитесь!.. рассыпалась она перед Бегушевым, вводя его в комнату больной жилицы, где он увидел... чему сначала глазам своим не поверил... увидел, что на худой кроватишке, под дырявым, изношенным бурнусом, лежала Елизавета Николаевна Мерова; худа она была, как скелет, на лице ее виднелось тупое отчаяние!
–
– воскликнула она, взмахнув на него все еще хорошенькие свои глазки.
– Елизавета Николаевна, давно ли вы в Москве?
– говорил тот, сам не сознавая хорошенько, что такое он говорит.
– Зачем вы пришли ко мне? Зачем?
– спрашивала Мерова, горя вся в лице.
Бегушев молчал.
– А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я положении... Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
– Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
– Отец мой... у вас?..
– спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
– У меня, - с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
Мерова поникла головой.
– Тюменев прогнал его, я это предчувствовала...
– проговорила она.
Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
– Вот что, голубушка, - начал он и слегка положил было свою руку на руку Меровой.
– Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно!
– воскликнула она, как бы ужаленная и затрепетав всем телом.
– Хорошо!..
– проговорил Бегушев, отнимая руку.
– Я теперь пойду домой и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую, удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних словах опять встрепенулась.
– Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... произнесла она.
– Если хотите, - и в больницу!
– не спорил с ней Бегушев и поднялся, чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
– Вы уже уходите?..
– произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как бывает это у детей, наполнились слезами.
– Зачем же тогда и приходили ко мне?
– присовокупила она почти отчаянным голосом.
– Я останусь, когда вы желаете этого!..
– отвечал Бегушев.
– Да...
– почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на Мерову глядел.
– Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
– За что?
– Украл казенные деньги в банке... Хорошо, что я тогда, как приехала с ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их промотал...
– проговорила Мерова.
Но где она потом жила - и, вероятно, с кем-нибудь жила, - Бегушев старался как бы забыть и не думать об этом.
Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась. Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей рассказывать.