Шрифт:
Бондарь Александр
Мертвый Штиль
"Ужас, яма и петля для тебя, житель земли! Тогда побежавший от крика ужаса упадет в яму; и кто вылезет из ямы, попадет в петлю..."
Библия, Ветхий Завет,
Книга пророка Исаии,
Глава 24-ая, стихи 17- ый - 18-ый.
Игорь достал рукопись.
"Мертвый Штиль"
было написано на первом листе. И дальше:
Детективная повесть. Основана на правдивых событиях.
Игорь хмыкнул. Такое предупреждение, конечно же, еще ничего не значило. Автор мог быть стареющим следователем, которому наскучило вытряхивать
Сорокасемилетний Игорь Романовский был вполне типичным редактором. Типичным в том смысле, что почти все редакторы - будущие писатели в прошлом. Игорь сам когда-то усиленно сочинял, пока, наконец, не понял, что пишет в корзину. Все его ощущения, переживания, мысли нужны и интересны ему одному. Как-то со временем, постепенно, сделалось ясно, что писателем он не родился. Игорь (или уже Игорь Васильевич) смотрел с тоскою на себя в зеркало и думал: это очень, очень и очень скверно - то, что с ним произошло в жизни. Разве хорошо, разве правильно, если цель, к которой шел, стремился долгие годы, вдруг оказалась вся из пустоты? Нехорошо, неправильно. Игорь был в этом уверен.
А шел он упорно. Оставив за спиной литературный институт, Игорь оказался сотрудником престижнейшего журнала "Советский Парнас". Игорю показалось уже, что мечты начали сбываться. Он увидел опубликованными свои произведения. Все шло как будто бы хорошо, но вдруг стало понятно, что окружает его серая армия самодовольных графоманов, которые писали о колхозах, заводах, о радостных буднях советских труженников, о больших высоких начальниках, заботливо думающих о простом человеке, о храбрых советских воинах и неподкупных милиционерах. Книги эти никто, или почти никто, не читал. Произведения выходили космическими тиражами и заполняли полки книжных магазинов - свежие, пахучие, в новеньких самоуверенных обложках; такие же гордые и такие же бессмысленные, как и их авторы. Отстояв положенный срок на полках магазинов и библиотек, все это количество дружно перемещалось в утиль.
Игорь бросил писать. Даже, наверное, не честность, а что-то совсем другое. Просто пропало желание писать не для кого. Игорь теперь углублялся в рукописи - те рукописи, которые ему приносили. Основная масса сочинителей, обивающих пороги литературных изданий - пациенты психдиспансера, и Игорь должен был теперь иметь с ними дело. Как правило, пары минут знакомства с рукописью ему было достаточно, чтобы понять, в здравом ли уме автор. Всегда проще было, если рукопись пришла по почте. Выбросив листы в корзину, Игорь не отвечал сочинителю. Хуже, если тот приходил за ответом лично: эти редакционные стены помнили множество трагикомических сцен.
Среди разнообразного мусора, правда, иногда выныривали очень даже прилично написанные вещи. Если автор был никому не известен, а рукопись приехала почтой, Игорь продавал ее кому-нибудь из знакомых литераторов. Автору отвечал, что произведения такого не припоминает. Пару рассказов он напечатал под своей фамилией. Был соблазн то же самое сделать и с большим историческим
А, вообще, талантливый автор раздражал Игоря. Когда такой приносил страницы с повестью или рассказом, и Игорь, прочитав, определял искру, жемчужинку... что-то недоброе поднималось в душе. Словно насмешка, словно укор. Игорь косо оглядывал будущего Достоевского или, может, Шолохова, улыбался виновно и, хоть совсем не было смешно, рассказывал все один и тот самый анекдот про чукчу, который "не писатель, а читатель" - любимый анекдот Игоря. И еще давал добрый дружеский совет - бросить подальше сочинительство и заняться другим чем-нибудь - к чему есть способности.
Таков был Игорь Романовский - лысый, толстенький человечек, с коротеньким носом и темно-зелеными, печальными, как у бездомной собаки, глазами. Сейчас он глядел в рукопись присланной кем-то детективной повести. Мыслей в голове никаких не было. Вообще никаких мыслей. Игорь просмотрел листы, оценил объем, потом нахмурился и начал читать.
"Глава 1. Лагерь.
– Чем пахнет? Чуешь?
Кулак пах потом. И грязью. Да и вообще, Дима боялся Андрея. Тот крепкий, здоровый. Прямо бандит из фильма. В кино Дима дал бы ему один раз чтоб харкнул кровью. Но это - в кино. Тут - жизнь. Харкать - Диме.
Р-раз! И - острая боль сквозь челюсть. Андрей посмотрел строго.
– Понял, чем пахнет? Понял?
Дима и так знал. Было страшно, и колени дрожали.
– Да че ты лезешь к придурку?
Это в комнату, где умываются, зашел Вова.
– Дрон, хорош! Идем, короче! Щас после завтрака сразу в город - местных мочить.
Дима с надеждой слушал. Может, его больше бить не будут? Вова подошел ближе.
– Он нормальный пацан. Калечный тока. Че его мучить?
– Так и быть.
Андрей похлопал Димину щеку.
– Живи. Я разрешаю.
В пионерском лагере "Красная Зорька" все завтракали. Стучали ложки. На каждой тарелке - манная каша. Она белая, и жидкий кусок масла плавает. Похоже на раствор цемента. И по вкусу похоже. Но если жрать хочешь сожрешь. Все едят. Только Дима не ест. Кто-то плюнул в его тарелку. Тяжело, смачно. Дима не видел -кто. Он пришел поздно. За столом все смеются.
Диме хочется плакать. Хотя уже поздно плакать - четырнадцать лет. Вот бы пистолет сейчас в руки. Замочил бы всех. Каждого бы замочил.
Подходит пионервожатая. Она толстая, грубая, с усами; морда, как у здорового мужика. Похожа на немецкую надзирательницу в концлагере - как их в кино показывают.
– Что тут случилось?
– Спрашивает пионервожатая мужским голосом.
– Игорь в тарелку себе харкнул, - говорит Боря с соседнего стола.
Пионервожатая смотрит на Диму строго.
– Свинья какая!
И тут же уходит.
Когда завтрак был съеден, все разбрелись по лагерю. Сейчас выстроят и погонят на пляж.