Мертвый разлив
Шрифт:
– Ага, ежели успеваем добраться, – подтвердил Гризли, спускаясь в кабину. – А сейчас… – Он посмотрел на хронометр. – Класс, почти вдвое быстрей! Еще и выдрыхнуться сможем. – Качая головой, Гризли опустился в соседнее кресло, стал регулировать наклон спинки. – Вадя, ты наша “белая надежда” – кстати, последняя. Я уж думал: придется сворачивать бизнес.
– Может, и придется, – ответил Вадим. – Мне-то он на фиг? Я здесь по своим надобностям.
– Сбрендил? – изумился Гризли. – Это ж золотое дно!..
– И золото мне ни к чему – была охота над ним “чахнуть”! Вообще, Михей, я тут человек случайный, а с вами завязан по старой дружбе и
– Ладно, это ты с Броном торгуйся – мне чего? Я и сам наемник.
– А что, преданные слуги уже не котируются?
– Слово-то какое…
– “Вассал” – лучше? – предложил Вадим, вспомнив Валета.
– Ну, пусть. Да нет, преданность – штука полезная. Я и свою команду так подбираю, когда доводится руководить. Ежели не хочешь вылететь из стаи, должен затвердить намертво, что интересы вожака выше твоих, – это как бойцовский рефлекс, как программа в твоем компе. Чтобы при случае жизнь за вожака положить, не задумываясь!
– За сюзерена, – с улыбкой поправил Вадим.
– Именно. Но и сам вожак… то бишь сюзерен… должен неустанно подкреплять рефлекс выгодой, иначе… Кто же будет из раза в раз стараться себе в ущерб! Рано или поздно рефлекс накроется, и что тогда – нож в спину любимого господина? Или шпендель промеж бедрышек его обожаемой супруги? Или оба варианта вместе?
– А ты не прост, толстый, – заметил Вадим. – Сам додумался?
– Да уж, в чем надо – ориентируюсь, – польщенно прогудел Гризли. – Не вчера родился… Ладно, – переключился он, – кто первым на стреме?
– Наверху торчать не обязательно?
– Теперь-то какой смысл?
– Тогда я. Спи спокойно, родной.
– Шел бы ты, – привычно пожелал здоровяк, вытягиваясь в просторном кресле. – Разбудишь минуток через сто – моих законных. – И немедленно отключился, задышав мощно, мерно, но, к счастью, почти бесшумно: носоглотка функционировала у него безупречно даже в разреженной атмосфере.
А Вадим снова погрузился в недра компьютерной памяти, выгребая их досуха и при этом не забывая поглядывать на приборы – с ритмичностью автомата. Собственно, он смог бы и поспать так, пробуждаясь через равные промежутки, – если бы хотел. Но перед поездкой Вадим выспался впрок, суток на трое вперед, и теперь был рад возможности спокойно, без суеты и перестрелок, разобраться в накопленных впечатлениях.
Он уже знал, что увидит с холма утром, когда прекратится снег и взойдет солнце: все тот же захламленный промокший лес до самого горизонта. И никаких вздымающихся вершин с одной стороны и пологих, нисходящих к низинам склонов – с другой. Они обнаружат себя на исполинской покатой поверхности, обрывающейся в небесную пустоту, и хорошо, если внизу не будет видно звезд. Шутки гравитации – всего лишь. Вот только кому они по зубам, да еще в таких масштабах? Или это природный катаклизм, вроде метеорита или цунами? Ну да, с центром, пришедшимся аккурат на городскую площадь, и границей, в точности совпадающей с губернской, – пф-ф!.. Впрочем, не вполне, поправил себя Вадим, сверяясь с бортокомпом. Скорее всего, катаклизм сей, природный или нет, ограничен идеальной окружностью – чего не скажешь про губернию. Однако одна граница в другую вписывается как по заказу, отсекая несущественные окраины.
Векторы гравитации, насколько Вадим ощущал, вблизи поверхности вели себя странно. Под ней линии были направлены к центру Земли, как и должно; над ней – отклонялись от вертикали,
Господи, но если края этого гигантского круга действительно вздымаются до вертикали, даже и субъективно, логично предположить, что они формируют цилиндр. И куда нацелена эта труба – в какую даль, космическую или временную? Выходит, когда пространство поворачивают на четверть, каждая точка на здешнем колечке расплывается в линию, уводя черти куда… либо в заданное кем-то место. Стало быть, стоит взобраться по стенке повыше (где вы, альпинисты?), как тебя вознесет, точно Христа!..
Спокойно, давай по порядку. Что имеем на текущий момент: помехи, ненастья, чудища, – и чем выше по склону, тем этого добра больше. (Или все-таки зла?) Иная, чуждая среда… И даже мысле-облако , кажется, ведет себя в ней по-другому, наливаясь новой силой. Как и сознания пришлых тварей: такое впечатление, что телепатов тут пруд пруди! Значит, по мере подъема мы приближаемся к другому миру. А на время затмения и вовсе с ним сливаемся – тогда-то и стекают к нам заряды, тучи, воды, звери… Выходит, тамошний круг должен казаться не чашей, но куполом? И его отделяет от соседей не Бугор, а, скажем, Пропасть – бездонная, с отвесными стенами. И скатываясь по этим стенам, попадаешь к нам. Странно, да? Начинаешь спуск снаружи цилиндра, а заканчиваешь внутри. Сродни листу Мебиуса…
Вадим насторожился, различив невдалеке новое сознание – не такое мощное и пугающее, как у последнего посетителя, однако развитием не уступавшее броненосцу. Столь же свирепое, алчущее, разбросавшее по сторонам мысленные щупы в поисках поживы, но еще более властное, гипнотизирующее животной мощью. Само сознание зверя было наглухо прикрыто броней из жизне-силы и сквозь нее излучало одну угрозу. А наружу торчали те самые щупы, похожие на щупальца, и методично обшаривали один клочок леса за другим, перемещаясь вместе с чудищем. Господи, еще один телепат, к тому же внушатель!
Торопясь, Вадим из мысле-облака соорудил такое же подобие спрута, уплотнив периферию до непрозрачной оболочки, по первому впечатлению вполне сошедшей бы за броню, а сквозь оставленные оконца выдавил в стороны похожие щупальца, словно и сам был не прочь поохотиться, – мимикрия, спасительная мимикрия!.. Предыдущего гостя подобная маскировка, наверно, позабавила бы, но “спрут” не выглядел столь проницательным. И если он не будет слишком настойчив…
Затем Вадим выглянул в иллюминатор, уже представляя, где искать, и содрогнулся: это на самом деле оказался спрут! Чудовищный, громадный, похожий на дюжину анаконд, обросших густой шерстью и сращенных головами внутри бесформенного кожистого мешка. Переставляя одно щупальце за другим, спрут перемещался по обрыву с пугающей легкостью, как будто силы в нем хватило бы и на слона (конечно, если тому вздумается здесь попастись).
Безусловно, это был лишь зверь – одно из многих странных чудищ, в последние годы заполонивших губернию. Однако Вадим ощущал в нем кое-что и сверх животной сути: не разум и не душу, нет, а некую подсказку к уяснению нынешней ситуации. Как будто именно этот урод послужил образцом для некоторых крепостных структур. Кстати, щупалец у спрута двенадцать – странное совпадение. Не от него ли произошли эти дюжины, и не по милости ли спрута такое число стало заветным при построении пирамид, и не случайно ли добавление: “чертова”?