Мертвоград
Шрифт:
– А в чем проблема? – осторожно поинтересовался Ширшов. – Я вроде бы и сам могу…
– Не можешь! – резко обрубил его речь Верша. – Понял?.. Сам ты сейчас ничего уже не можешь!
– Разве?.. – не спросил, а едва слышно промямлил лейтенант.
Все, понял Игорь, Ширшов израсходовал весь свой боевой запал. Но в данной ситуации это было хорошо. Чем меньше инициативы будет проявлять лейтенант, тем больше шансов на спасение у него останется. Чтобы вбить последний гвоздь, можно бы спросить, хочет ли он жить. Но, пожалуй, это уже будет слишком.
– Геннадий, посмотри, пожалуйста, сюда. Внимательно. –
– А что в шприце?
– Сыворотка.
– Для чего?.. Или – от чего?
– Это особый состав, – терпеливо принялся объяснять Игорь, – который стабилизирует твое состояние и не позволит начавшимся в тебе изменениям зайти слишком далеко.
– Я ничего не понял, – затряс головой Ширшов. – Что именно вы собираетесь стабилизировать?
– Слушай, если ты будешь продолжать выяснять, что да как, то и стабилизировать будет нечего. – В своей обычной манере Верша объяснял все коротко и ясно. Хотя конкретики ему определенно не хватало. – Ты хочешь превратиться в сырца? Ну, так имей в виду, ты уже на полпути к этому. А может, и дальше!
– Давай шприц! – Ширшов протянул руку.
– Лови!
Не приближаясь, Игорь кинул лейтенанту шприц.
Ширшов поймал его и перехватил правой рукой.
Верша жестом велел патрульным быть настороже.
Ширшов до локтя отдернул левый рукав.
Вот сейчас-то оно и начнется. Самое что ни на есть веселье.
Лейтенант прижал жало шприца к коже, секунду помедлил и надавил клавишу активации.
В наступившей вдруг тишине слышно было, как прошипела плотная, тонкая струйка воздуха, пробившая капсулу с лекарством и вдавившая сыворотку лейтенанту под кожу.
Двое парней лет двадцати остановились за спиной у Верши. Оба высокие, худощавые. Одеты в кожаные шорты и жилетки. Длинные темные волосы у обоих заплетены в тоненькие косички с вплетенными в них разноцветными светящимися нитями. Мода нынешнего лета. Суровая, как приказ об отступлении из захваченного неприятелем города.
– Эй, а что тут у вас? – спросил один из парней у Верши.
– Рыбу удим, – не оборачиваясь, ответил чистильщик.
– Какую еще рыбу? – вполне серьезно удивился парень.
– Большую, крупную… – Верша подумал и добавил: – С красными плавниками.
– А какой в этом смысл? – спросил другой парень.
Вот ведь как завернул! Ни зачем, ни почему, а какой в этом смысл? Как будто в этой жизни вообще хоть в чем-то можно было обнаружить пусть хотя бы крупицу смысла. Даже до Исхода смысла не было ни в чем и нигде. А уж после него само по себе слово «смысл» утратило какую-либо конкретику и определенность. Нынче каждый мог понимать под ним все, что заблагорассудится. Вот, скажем, что имел в виду, говоря о смысле, парень со светящимися нитками в волосах?
Однако Верша тоже не особенно задумывался над проблемой поиска смысла, а потому ответил красиво и быстро:
– Мы к жертвоприношению готовимся.
Услыхав такое, оба случайных прохожих оживились. Со времен Исхода дикие, первобытные
– Кому жертва-то?
– Знамо дело кому – Ктулху Великому! Да пребудет он вечно в славе и почестях!
– Так вы из Общества Ктулху!
– Мы из Гильдии чистильщиков! Йог твою Сатот!
Ребята в кожаных шортах настороженно переглянулись.
– А где рыба?
– Какая еще рыба? – не понял Верша.
– Ну, вы же рыбу будете в жертву приносить?..
– Рыбу сам жуй! – презрительно сплюнул Верша. – Ктулху только человеческие жертвы признает!.. Вот! Гляди! Начинается!
Лейтенант Ширшов выронил пневмошприц, прижал руку, в которую ввел сыворотку, к животу и согнулся в поясе, как будто у него началась кишечная колика. Лейтенант наклонялся все ниже, и в какой-то момент наблюдавшим за ним показалось, что он вот-вот уткнется лбом в асфальт. Но неожиданно тело лейтенанта распрямилось. Столь стремительно, как будто внутри у него сработала потайная пружина. Он откинулся назад, запрокинул голову, вскинул вверх сжатую в кулак руку с пульсирующими венами и закричал в темные, пустые и бесчувственные небеса. Это был странный, ни на что не похожий крик, без начала и конца, тянущийся на одной ноте и рвущийся, кажется, в бесконечность. Это был не крик безумца, чье тело разрывала на части боль – то был крик человека разумного, пришедшего в ужас от понимания того, что с ним еще только должно произойти.
Один из парней двумя пальцам взял приятеля за локоток, очень тихо прошептал:
– Пойдем отсюда.
И они начали осторожно пятиться, стараясь незаметно, неслышно отойти подальше. Уйти, раствориться во мраке. Они не понимали, что тут происходит, между фургоном с зеленым крестом и бронированным патрульным джипом, но, черт возьми, они точно знали, что не хотят принимать в этом участия!
Верша приметил, что ребята решили потихонечку убраться от чужих грешков подальше. Но ему сейчас было не до них. Начиналось действие, в котором ему была отведена едва ли не самая главная роль.
Крик лейтенанта оборвался в тот момент, когда никто этого не ждал. Вскинутая к небу рука упала вниз. Тело Ширшова дернулось в одну сторону. Будто марионетка, которую потянули за нить. Затем – в другую. Совершенно немыслимым образом лейтенант завел руку за спину и схватил себя сзади за шею.
И – покатило.
Лейтенант раскинул руки в стороны, и тело его затряслось, будто через него пропустили высоковольтный разряд тока. Разве что только глаза не светились, как лампочки, и икры из ушей не сыпались.
Верша взмахнул шестом, накинул проволочную петлю лейтенанту на шею и рывком повалил его на мостовую.
– Давай!
Вместе со стоявшим рядом патрульным они ухватились за шест и поволокли лейтенанта на другую сторону дороги, подальше от шогготова гнезда. Лейтенант рычал, сучил ногами, но руки у него были заняты – чтобы не оказаться удавленным проволочной петлей, ему приходилось держаться за основание шеста, на котором она крепилась. На это и был весь расчет. Иначе с сырцом не совладать. Живьем он, тварь, в руки, как правило, не дается.