Мертвая зыбь

Денисова Ольга

–  Я не имею права настаивать, но хочу попросить об одолжении. Ты не можешь вскрыть роженицу сегодня, сейчас?

Не хотелось. Совсем не хотелось. Но отказать Норе - это не умещалось в голове. Ей никто не смел отказать. Олаф не знал, чем мог бы обернуться отказ, - вряд ли скандалом или неприятностями, - но проверять почему-то не пробовал.

Он снова пожал плечами и направился за халатом, который успел снять. А вечер был чудным, один из первых столь теплых вечеров, и Олаф предвкушал ужин на террасе, а не в кухне, и думал почитать перед сном, а может, и прогуляться

по берегу, когда Ауне уложит девочек спать… Вместо этого в голове нарисовалась другая картинка - он вваливается в дом, когда дети уже спят, усталый и злой, Ауне обиженно греет ужин в третий раз, зевает и ставит перед ним тарелку с видом оскорбленной добродетели, а потом уходит спать, не дождавшись, когда он поест. И ложится лицом к стенке, засыпает до того, как Олаф успеет раздеться.

Нора была спокойна и холодна, как Снежная королева. Встала с левой стороны секционного стола, спрятала руки в карманы.

Олаф не стал спрашивать, что произошло, - прочитал в истории болезни. Первые роды, нефропатия, преждевременная отслойка плаценты, внутриутробная гибель плода - кесарево, кровотечение, операция по удалению матки - дыхательная недостаточность, легочное кровотечение - смерть.

–  Что ты хочешь от меня?
– спросил он.

–  Я хочу знать, где ошиблась.

–  Можешь пока посидеть в ординаторской, - предложил Олаф. Он не любил, когда кто-то смотрит на его работу.
– Я позову.

–  Я постою, если ты не против, - ответила она.

Олаф не сдержался - какого черта он должен сливать накопившееся раздражение на Ауне, если она ни в чем не виновата?

–  Только молча, хорошо?
– проворчал он сквозь зубы.

Нора кивнула. И в самом деле молчала, наблюдая за его работой. Смотрела сосредоточенно, кивала самой себе, иногда жестом просила показать что-нибудь поближе. Легче от этого не становилось.

–  Острая почечная недостаточность, похоже. Ты знала?
– спросил Олаф.

–  Мы делали кишечный диализ.

–  Я не уверен, посмотрю гистологию, но вроде имеем тромбогеморрагический синдром. Внутрисосудистые свертки и кровоточивость тканей.

–  Думаешь, из-за почечной недостаточности?

–  Я не думаю, только констатирую. Непосредственная причина смерти - закупорка дыхательных путей кровью.

Нора снова кивнула молча. Умница, красавица… Холодная, как рыба. Ничего кроме профессионального интереса. Даже страшно - ведь она тоже женщина. Когда идет борьба за жизнь, некогда рефлексировать. Но теперь-то спешить некуда.

–  Послушай, тебе не страшно видеть это… каждый день?
– вдруг спросила она.

Олаф промолчал.

–  Ты что, вправду можешь говорить только с мертвыми?
– улыбка тронула ее губы, но не коснулась глаз. Холодная улыбка.

–  Вправду, - ответил Олаф, чтобы она отвязалась.

–  И они тебе отвечают?

–  Да.

–  Поговори с ней. Спроси, как она там…

–  Где?
– Олаф поднял на Нору глаза. Совсем обалдела? Нашла тоже медиума…

–  Там, куда они уходят, - она снова холодно улыбнулась, сделав вид, что это шутка.

–  Ты хотела знать, в чем ошиблась. Твоей ошибки я

не вижу. Нефропатию надо было вовремя лечить. Может быть, кесарить сразу. Но когда отслойка пошла - все, там оно под откос покатилось… Даже допотопная медтехника не помогла бы. Ты все правильно делала.

Олаф думал, что ответ ее успокоит, но она задумчиво покивала, перевела взгляд на окно. И сказала:

–  Жаль.

–  Почему?

–  Значит, в следующий раз я снова ничего не смогу изменить.

Нора отошла к окну и повернулась к Олафу спиной. Нет чтобы уйти совсем. Оставалось только прибрать тело, сделать все, как было, а это недолго.

–  Еще что-нибудь тебе нужно?
– спросил он, надеясь, что она поймет намек.

–  Извини, что испортила тебе такой вечер. И главное - напрасно.
– Она помолчала, а потом заговорила быстро, будто боялась, что Олаф не даст ей закончить: - Я шла сюда и надеялась именно на тот ответ, что получила. Думала, что не смогу уснуть. Но лучше бы это была моя ошибка, теперь я понимаю. А это фатум. И против него не попрешь. Как, наверное, тяжело каждый день видеть смерть и знать, что от тебя ничего не зависит… Со мной такое случается не часто, но… мне кажется, что часть меня безвозвратно уходит вместе с ними. Ты так и не ответил, неужели тебе не страшно?

–  Нет, - ответил он коротко. Каждому свое.

–  Тебе ее совсем не жалко?
– Нора резко обернулась.
– Ее, ребеночка?

–  Пошла ты знаешь куда… - проворчал Олаф и занялся кишками. Развороченное, выпотрошенное женское тело коробило, а не пугало. Не жалость вызывало, а ощущение противоестественности, несправедливости. Смерть нужно уважать, но это не значит, что с ней надо во всем соглашаться. Так же как с Норой.

Да, что-то безвозвратно уходит вместе с ними, но Олаф считал, что в этом и состоит обязанность «доктора мертвых» - отдать им что-то напоследок.

–  У моего сына обнаружили опухоль мозга, - неожиданно выговорила Нора, глядя в окно.

Вообще-то руки опустились от этих ее слов. И от того, с каким спокойствием она их произнесла. Единственный сын.

–  Это точно? И степень злокачественности определили?
– спросил Олаф. Без той аппаратуры, которую имели допотопные врачи, такой диагноз поставить непросто.

–  Там не злокачественность имеет значение, а локализация. Пятилетняя выживаемость восемьдесят процентов. При тотальном удалении, - она издала звук, чем-то похожий на всхлип. А потом вскрикнула, зажав рот: - Пятилетняя!

И от того, что она зажала рот рукой, крик получился похожим на звериный вой, отчаянный и страшный.

–  Погоди, погоди, - Олаф оторвался от тела и выпрямился.
– Ты же врач, «пятилетняя» - это не значит, что через пять лет все повторится, это статистика, вероятность…

–  Да-да, вероятность… Еще послеоперационная летальность, - забормотала она.
– Тоже вероятность. В нашем поколении вероятность рождения ребенка, способного дышать, - один к трем. Я родила девять… Вероятность всегда против меня, всегда! Через три дня мне исполнится сорок. После меня вообще ничего не остается, ничего!