Мерило истины
Шрифт:
— Ну? — вопросил он, подбоченившись. — Погнали?
— Куда ты мне столько набузырил? — проворчал Кинжагалиев.
— Давай, парни, давай! Повод же — получка! Вы что такие тухлые?
— Ты что-то больно веселый…
— И еще повод: Гуманоид, наконец, скопытился. Сам себя загасил.
— Тьфу ты, — покрутил головой Киса. — Аж дрожь пробирает, как вспомню…
Только выпив, Гусь снова схватился за бутылку. В отличие от четверых своих приятелей, заметно придавленных произошедшим, выглядел он так, словно сегодня одержал какую-то очень важную
— Короче, парни, — заговорил Гусь, опрокинув в себя еще стакан, — дежурный сегодня у нас кто? Капитан Арбатов. Помдеж — Нефедыч. Арбатов в кабинете у себя заперся, накачался по горло, как обычно, его ядерным взрывом до утра не разбудишь; а с Нефедычем у нас все схвачено: мы тихо, и он нас не трогает. И получка сегодня была. Сопоставим факты, парни… Сопоставили? И что у нас получается?
Никто не ответил ему, что же получается.
— А? Что? — настаивал Гусь, весь подергиваясь от возбуждения, пританцовывая.
— То и значит, — сказал Мазур. — Что никто нас не тронет, если тихо будем.
Рядовой Гусев перешел на заговорщицкий шепот:
— Гуманоид-то отвоевался, поняли? Все, кирдык ему, парни! Сколько он всех баламутил, баламутил — а теперь кончено. Надорвался, гадина. Духовенство больше не рыпнется, это точно. Понятно же, не сами по себе они такие смелые стали… Без него, без Гуманоида, они никто. Поняли, о чем я? Система восстанавливается! Зарплату им сегодня выдали… — Гусь многозначительно потер большим пальцем указательный. — Бабки, бабочки, бабули…
— Э! Э! — предостерегающе нахмурился Кинжагалиев. — Угомонись! Деятель…
— Опять, что ли, бучу поднимать? — даже вздрогнул Киса. — Забыл, что Нефедыч говорил? Головы нам оторвет, если что. Потому что ему Киврин голову оторвет, если что. Мне лично моя башня дорога.
— Даже и не в этом дело, — звучно проговорил вдруг Бурыба.
— А в чем? — спросил Гусь.
— А то ты не понимаешь, — Бурыба отвел глаза.
— Не понимаю, братан, объясни.
На Бурыбу уставились все присутствующие. Но он ничего объяснять не стал. Только негромко проговорил:
— Ладно, проехали…
— Ну и хорошо, что проехали! — ухмыльнулся Гусь, возвращаясь к оседланной им теме. — Какая такая буча? Мы по-тихому. И без следов. Кто там у них особо борзый остался? Командор не в счет, он поумнел. Гуманоид, сука, слился. Дрон. Петух. И еще очкарик — Шапкин. Вот этих троих выцепить и… потолковать с ними. А остальные… остальные — стадо. Заводил опустить главное. И все, парни! И никакого шухера. Мазур? Киса?
— Не, — мотнул головой Киса. — Не сегодня. Пусть живут пока…
— Не, — сказал тоже Мазур.
— У вас что, душа не горит им наложить? — чуть не подпрыгнул Гусь. — Если аккуратно сделать, все получится!
— Я тебе сказал — угомонись, — очень веско произнес Кинжагалиев. — Никто никуда сегодня не пойдет. Чего ради? После такого шухера Гуманоида точно переведут
— Так и я о том же! — поднял палец рядовой Гусев.
— Все равно, подождать надо, Санек, — сказал Киса. — Зачем горячку пороть? Тебе ханка, что ли, в голову шибанула?
— Успокойся, — прогудел Кинжагалиев и вытянул ноги. — Раздрыгался… Я с самого начала знал, что все так и получится. Как говорится, собака лает, а караван идет. Побесится Гуманоид, попрыгает, побьется башкой об стену — и либо поумнеет, либо лоб разобьет. Ну, нельзя порядок, который годами складывался, вот так просто взять и сломать. Потому что… как бы… — он покрутил в воздухе растопыренными пальцами, собираясь с мыслями, — время, оно все ненужное и неважное отсеивает, а оставляет только настоящее. То, что реально работает в определенных условиях с определенными людьми. Я не только армейку имею в виду, а вообще… в масштабах, так сказать, всей страны. Если проще, парни, то с нами так, как хочется Гуманоиду, нельзя. Чтобы люди по струнке ходили, чтобы все по закону, шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте…
— Саморасстрел, — поправил Кинжагалиева внимательно слушавший его Бурыба.
— Как это?
— Ну… Когда люди поступают так, а не иначе, не потому, что боятся наказания от государства, а потому, что… боятся наказания от самих себя. От… совести своей, что ли…
— Я к этому и веду, — кивнул Ермен. — Ты много таких совестливых на своем веку встречал?
— Может, одного… двоих.
— Во, то-то и оно. Как про них говорят, чудаки, не от мира сего…
— Еще похлеще говорят, — хмыкнул Гусь.
— Не от мира сего, — повторил сержант Кинжагалиев. — То есть, чужие всем нам. Вот и Гуманоид чужой, не от мира сего, а от того — другого какого-нибудь, со своими правилами, которые только там и могут соблюдаться. А у нас правила свои. В них все вот эти… соображения совести большой роли не играют. Соображения совести, парни, это не руководство к действию. Это просто чтобы не забывалось окончательно, что мы все-таки люди…
— Жизнь такая, что очень просто и забыть, — поддакнул со вздохом Киса, дождавшись-таки в сложном для себя диалоге сержантов места, которое он более-менее понимал.
— Получается, что все эти чудаки не от мира сего, Гуманоиды, все-таки нужны? — проговорил Бурыба, потирая лоб. — Получается, без них — хуже всем было бы? Если б они не это… не напоминали?..
— Ни хрена себе, договорились! — искренне изумился Гусь. — Ну, давайте пойдем сейчас все вместе в санчасть, Гуманоида обнимать! Прости нас, грешных, убогих и неправильных! Когда б не ты, мы бы и не поняли никогда, что мы грешны, убоги и неправильны!..
— Завали хайло, ты!.. — вдруг прикрикнул на него Бурыба.