Мери Энн
Шрифт:
– Сэр?
– Что, моя дорогая?
– Могу я поехать в Уэймут?
– Это невозможно, мой ангел. Там будет король.
– Но ведь король не приедет в два часа ночи в снятую мною квартиру…
– И я не приеду. Это официальная поездка. К тому же в воскресенье крестины сына Честерфилда. Меня попросили стать крестным отцом, поэтому почти все время я буду занят. Если бы ты поехала, я не смог бы выбраться к тебе.
Он всегда четко разделяет официальное и личное, ни разу не попытался перебросить мостик через эту пропасть, тогда как принц Уэльский и
– Ты стесняешься появляться со мной? Он пристально взглянул на нее.
– Что тебя беспокоит, любимая, у тебя колики?
– Нет… собирается гроза, я неважно себя чувствую.
Он никогда не понял бы временами охватывавшей ее настоятельной потребности иметь больше власти, составлять планы, принимать решения, быть частью его жизни, но не в той роли, которая у нее была до сих пор, а как равная. Она вспомнила свое бестактное поведение в Уэйбридже в воскресенье. Она села на скамью в церкви, а когда он вошел вместе с герцогиней, принялась прихорашиваться и улыбаться ему. Лицо его омрачилось, он отвернулся, а вечером все ей высказал.
– Чего ты добиваешься, выставляя себя напоказ перед моей семьей? Если ты еще раз посмеешь так вести себя, я велю тебя выпороть.
Боже мой… он действительно собирался это сделать. Она ничего не забыла. И хотя все в Уэйбридже знали о ее существовании, на его визиты к ней смотрели сквозь пальцы, к ним относились спокойно. Опять разделительная линия. В личной жизни это допустимо. Но петь «Славься» вместе с герцогиней – кощунство. Однако с просьбой похлопотать о повышении обращались отнюдь не к герцогине.
– Вы знаете доктора О'Миру, сэр?
– Никогда не слышал о нем.
– В Ирландии он считается дьяконом, но очень хочет стать епископом. Он несколько раз умолял меня представить его вам.
– Это ко мне не относится. У моего департамента нет никаких дел с церковью. К тому же мне не нравится это «О» перед его фамилией.
– Он протестант… Он так же предан короне, как и ты.
– Ирландец может быть верен только своей собственной шкуре. Передай от меня господину О'Мире, пусть он сидит в своем болоте.
Ну-ну… при таком отношении нечего рассчитывать на повышение. И на записку с выражениями благодарности. А сколько могла бы стоить должность епископа? Столько же, сколько звание полковника? Вилл Огилви наверняка не знает, а вот Доновану может быть известно.
– Если ты не пустишь меня в Уэймут, я поеду в Уэртинг.
– Почему в Уэртинг, родная? Почему ты не можешь оставаться дома?
– В Лондоне, в конце июля? Здесь все вымерло.
В Уэртинге были Коксхед-Марш и Вилли Фитцджеральд, сын члена парламента от Ирландии. Это место соперничало с Брайтоном по своей популярности. Уэртинг успокоил бы ее самолюбие, а детей она оставила бы с матерью в Уэйбридже. Даже деньги были, их как раз принесли сегодня утром: двести фунтов от господина Роберта Найта, брата полковника,
– Ну ладно, езжай в Уэртинг. Если тебе так хочется. У тебя хватит денег?
Поразительный вопрос! Этот вопрос так редко обсуждался. Возможно, его замучила совесть. Но, учитывая все обстоятельства, не следует этому удивляться. Он не выплачивал ей содержания с мая.
– Благодаря доктору мне удалось выкрутиться.
– Какому доктору?
– Доктору Тинну, а не тому ирландскому дьякону. Маленькая перестановка, разве ты не помнишь? Сегодня фамилии опубликованы в бюллетене. Но подобные мелочи не достойны твоего внимания. Одна сложность – он прислал мне две банкноты по сто фунтов, а я не хочу показывать их хозяину меблированных комнат.
– Пирсон разменяет.
– Что, в это время?
– Конечно. Если он скажет, для кого нужно разменять деньги, любой торговец с радостью сделает это.
«На самом же деле, – подумала она, – мне не понадобится много денег. Коксхед-Маршу и Фитцджеральду придется поделить между собой мои расходы. Номер в гостинице и посещение танцевальных вечеров».
– Пирсон, разменяйте эти деньги, возьмите банкнотами по десять и двадцать фунтов.
– Слушаюсь, мэм.
Герцог встал из-за стола и подал ей руку.
– Мой ангел будет скучать обо мне?
– Ты сам знаешь, что будет.
– Я постараюсь не задерживаться более десяти дней.
– Даже девять для меня слишком долго… Думай обо мне, помни, что я там буду совсем одна.
– Попроси крошку Мей поехать с тобой.
– Может быть. Посмотрим.
От чего это зависит? От того, будет ли ей интересно с Коксхед-Маршем, достоин ли Вилли Фитцджеральд своих легендарных ирландских глаз?
Долгий-долгий поцелуй.
– Береги свою венценосную персону. – Погладить по голове, пощекотать за ушами.
– Проклятье, если бы я мог, я взял бы тебя с собой в Уэймут. Чертов Честерфилд со своим выродком.
– Я знаю… знаю.
Два часа на то, чтобы уверить его в своих чувствах, и вот он уже сидит верхом, собираясь ехать на ночь глядя, так как боится опоздать. Последний взмах платка из окна.
– Мадам, Пирсон разменял деньги.
– Спасибо, Марта.
– Мадам, приехал доктор О'Мира, хочет видеть вас. Он сказал, что надеялся застать Его Королевское Высочество до того, как тот уедет. Он сам собирается быть в Уэймуте в воскресенье.
– Пусть им движет надежда. Если бы он сменил «О» на «Мак», он смог бы достичь гораздо большего.
– Он просил передать вам, мэм, что он купил подарок. Подарок! Несколько преждевременно. Но не может же она принимать доктора в неглиже и к тому же в столь поздний час.
– Передай доктору О'Мире, что я сейчас напишу записку Его Королевскому Высочеству, и, раз он собирается в Уэймут, пусть сам передаст ее. Скажи еще, что я благодарю за подарок, и принеси его сюда.
Довольно необычно, что ей дают деньги, не имея никаких гарантий. Дьякон больше верит в ее могущество, чем солдаты.